Рассказы - Адам Нэвилл

Луи обернулась и сказала: «Сядьте на место!» Впервые за весь вечер она обратила на меня внимание. Я вернулся, хотя и не понимал, почему подчинился ей. Другие, сидевшие рядом со мной в зале, выжидающе поглядывали на меня. Я пожал плечами, откашлялся и спросил: «Что?»

Луи сказала: «Не „что“, а „кто“ и „когда“.

Я ничего не понимал.

Сидевшая на сцене пожилая женщина с фальшивой ногой впервые заговорила.

„Один может идти“, — произнесла она хрупким голосом, усиленным старыми пластиковыми динамиками, установленными над сценой.

Отбросив стулья, некоторые из которых даже опрокинулись, к сцене бросились, неприлично толкаясь, как минимум четыре зрительницы. Все они держали над головой карманные часы. Первой до сцены добралась Луи. Судя по напряженной позе, она была охвачена детским восторгом, и выжидающе смотрела на пожилую женщину.

Закрытая вуалью голова старухи кивнула, и Луи поднялась по ступеням на сцену. Встав на четвереньки и опустив голову, она заползла в драпированный комод. Пока Луи забиралась внутрь, сидящая в кресле старуха то ли хихикая, то ли хныча, довольно безжалостно молотила ее своей клюкой по спине, ягодицам и ногам.

Огни на сцене погасли, или перегорели, и собравшиеся, оказавшись в темноте, замолчали. Я слышал лишь громкое тиканье часов, а потом со сцены донесся влажный хруст, похожий на звук раскалывающегося арбуза.

„Время вышло“, — объявил усиленный динамиками голос старухи.

Огни зажглись, и люди в зале стали тихо переговариваться. Луи я не видел и гадал, сидит ли она все еще в комоде. Но я уже достаточно насмотрелся бессмысленного и неприятного обычая, или ритуала, связанного с теми картинами и каким-то более глубоким, непонятным мне вероучением, и спешно ушел. Никто не пытался меня остановить.

По-моему… все было именно так. А возможно, это был сон. Не знаю, могу ли я доверять тому, что появляется в моей голове в виде воспоминаний. Но я уверен, что уже представлял себе этот эпизод раньше, в другой вечер, похожий на этот, когда Луи оплакивала наше совместное проживание. Возможно, мое воспоминание относится к прошлому месяцу? Не знаю, но видение кажется мне очень знакомым.

Луи стала звонить мне после того вечера, когда залезала в комод на сцене общественного центра. В разговорах по телефону она сыпала оскорблениями. Помню, как я стоял у общего телефона в коридоре здания, где снимал комнату. Голос у нее звучал так, будто ей приходилось орать через расстояние в несколько миль, да еще преодолевать вой ветра. После этого я попросил других жильцов говорить всем звонящим, что меня нет дома, и вскоре звонки прекратились.

Сразу после моего контакта с Луи и „Движением“ я познакомился с одной… да, очень милой рыжеволосой женщиной. Но общался я с ней недолго, потому что ее убили. Ее задушили, а труп бросили в мусорный контейнер.

Вскоре после этого Луи заявилась ко мне лично.

По-моему…

Да, вскоре состоялась короткая церемония в подсобке благотворительной лавки. Помню, мой костюм был маловат для меня. От него пахло чужим потом. И я стоял на коленях перед кучей старой одежды, которую нужно было разобрать, а Луи стояла рядом, в деловом костюме и своих восхитительных сапогах, с потрясающим макияжем на глазах, а ее серебристые волосы были завиты.

Нас поставили перед деревянным комодом, который я видел в общественном центре и на странных картинах в часовне во время литературной прогулки. Из ящика раздавались какие-то хрипы, будто там сидели астматики. Мы слышали их из-за пурпурной драпировки.

Один мужчина — думаю, он работал в городе почтальоном — держал у меня под подбородком портновские ножницы, чтобы я непременно произнес те слова, которые меня просили. Только ножницы были не нужны, поскольку, каким бы коротким не был период моего ухаживания, к тому моменту я настолько привязался к Луи, что был вне себя от возбуждения всякий раз, когда видел ее. На свадебной церемонии в благотворительной лавке, пока все мы декламировали стихи сошедшего с ума поэта, Луи держала над головой дамские наручные часики, которые очень громко тикали и которые когда-то были посланы по моему адресу, хотя и предназначались кому-то другому.

Мы поженились.

Луи вручили аляповатый букет из искусственных цветов, а мне досталась длинная деревянная линейка, сломанная об мои плечи. Боль понемногу стихала.

Был еще и свадебный завтрак, с „детским шампанским“, сырными шариками, лососевыми сэндвичами, кочанным латуком, и сосисками в тесте. А еще было много секса в брачную ночь, какого я никогда не мог себе представить. По крайней мере, я думаю, что это был секс, хотя помню лишь много криков в темноте вокруг кровати, и еще кто-то кашлял и икал в перерывах между бычьим мычанием. Помню, меня жестоко избили ремнем свидетели, которые тоже находились в номере отеля, снятого по такому случая.

Или это было Рождество?

Не уверен, что с тех пор она позволяла мне прикасаться к ней. Хотя у себя наверху не отказывала себе в удовольствиях с тем, что, как могу лишь предположить, находилось внутри ящика, присутствовавшего в общественном центре и на нашей свадьбе. Может, я ей и супруг, но думаю, браком она сочеталась с кем-то другим, чей хриплый лай перемежался с ее криками удовольствия, мычанием и наконец, рыданиями.

Раньше измены огорчали меня, и я плакал в собачьей корзине внизу, но со временем привыкаешь к чему угодно.

В четверг Луи убила еще одну молодую женщину, на этот раз кирпичом, и я понял, что нам снова придется переехать.

Ссора вылилась в ожесточенную потасовку за пляжными домиками. А все из-за того, что я поздоровался с привлекательной женщиной, выгуливавшей собачек возле нашего пикника на одеяле. Луи набросилась и на собачек, а мне пришлось отвернуться в сторону моря, когда она догнала спаниеля.

Когда стемнело, я повел Луи домой, закутав ее в одеяло для пикника и держась тени деревьев. Дрожащая, покрытая спереди пятнами, она всю дорогу разговаривала сама с собой, а весь следующий день ей пришлось пролежать с маской на лице. Случившееся вызревало не один день — Луи ненавидела молодых женщин.

Пока она поправлялась, я в одиночестве смотрел телетекст — понятия не имел, что этот канал все еще существует на телевизоре — и думал о том, куда нам дальше податься.

Когда два дня спустя Луи спустилась вниз, глаза у нее были густо накрашены, а ноги обуты в блестящие сапоги. Со мной она была мила, но я сохранял сдержанность. Никак не мог выбросить из головы визг испуганной собачки на пляже, а