Рассказы - Адам Нэвилл

Луи начала пить шерри из высокого бокала и отпускать нелестные замечания по поводу наших отношений. Вроде таких: «Не знаю, о чем я тогда думала? А теперь влипла. Ха! Посмотрите на меня, ха! Какой уж тут „Ритц“! Одни обещания. С тем парнишкой-американцем мне было б куда лучше. С тем, с которым ты дружил…»

Заводясь все сильнее, она принялась расхаживать по гостиной взад-вперед. Такая высокая, худая, а внутренние поверхности бедер с мягким шелестом соприкасались при ходьбе. Я чувствовал запах ее губной помады, духов и лака для волос, который обычно возбуждал меня, особенно когда ее настроение становилось вздорным и капризным. А почувствовав уксусный запах злобы, я начал вспоминать… По-моему… это была посылка, которая прибыла в комнатушку, где я жил несколько лет назад. Да, я вспоминал уже об этом раньше, и, по-моему, не раз.

Толстый конверт был адресован какому-то врачу, однако спереди кто-то написал: «ПО ДАННОМУ АДРЕСУ ПОЛУЧАТЕЛЬ БОЛЬШЕ НЕ ПРОЖИВАЕТ», и ниже добавил мой адрес. Только письмо не было адресовано мне или кому-то конкретно, вместо этого над моим почтовым адресом было написано: «Вам», далее: «Мужчине» и «Ему». Не было никаких данных отправителя, поэтому я вскрыл пакет. А в нем оказались старые часы, женские наручные часики на тонком поцарапанном браслете, пахнувшие духами, и так сильно, что когда я взял часы в руку, мне сразу представились тонкие белые запястья. В вате обнаружился рекламный листок-многотиражка, расписывавший прелести некой «литературной прогулки», проводимой организацией под названием «Движение».

Я отправился на эту прогулку, но, наверное, лишь для того, чтобы вернуть часики отправителю. То была воскресная тематическая прогулка: нечто, связанное с тремя жуткими картинами в крохотной церквушке. Триптих, представлял собой изображения старого уродливого комода. Существовала некая связь между этим комодом и местным поэтом, сошедшим с ума. По-моему, так. Я был уверен, что после утомительной прогулки, в общественном центре участников ждали напитки. Я расспросил членов группы, пытаясь выяснить, чьи это часики. Все отвечали: «Спросите Луи. Похоже, у нее такие были». Или: «Поговорите с Луи. Это ее». И даже так: «Луи, она ищет. Определенно».

В конце концов, я вычислил эту Луи и подошел к ней, поговорил, сделал ей комплимент за потрясающий макияж век. Выглядела она настороженной, но похвалу оценила с помощью кивка и натянутой улыбки, не коснувшейся ее глаз.

«Вы», — сказала она, — «из того дома, где живут бомжи? Я видела, как туда заходил один парень, и сперва приняла вас за него». Затем она взяла у меня часы и покорно вздохнула: «Ну да ладно», будто принимая приглашение. «По крайней мере, вы их вернули. Только, боюсь, это будет не то, о чем вы думаете». Помню, тогда я смутился.

В тот день я не мог удержаться от любования ее красивыми руками, и от представления ее в одних лишь узких кожаных сапогах, которые были на ней во время прогулки. Поэтому я был рад, что часы оказались связаны с этой женщиной по имени Луи. Думаю, мои знаки внимания заставляли ее чувствовать себя особенной, но при этом также раздражали, будто я был каким-то надоедалой. Я не знал, сколько ей лет, но она явно старалась выглядеть старше в сером пальто, с шарфом на голове и в трапециевидной твидовой юбке.

С первой же встречи она вызвала у меня неловкость, но также интерес и возбуждение. Я в то время был одинок и не мог выбросить эту холодную, неприветливую женщину из головы, Поэтому я снова направился в общественный центр, зная, что там ежемесячно собирается странная группа людей, называющаяся «Движение».

Это неказистое, простое и гнетущее здание являлось штабом их организации, а его стены были покрыты детскими рисунками. Когда я пришел туда во второй раз, красные пластиковые стулья были расставлены рядами. Там был большой серебристый кипятильник для чая, а на бумажной тарелке лежало разное печенье. Я нервничал, поскольку никого не знал, а те, кто могли помнить меня по прогулке, казалось, не были расположены к общению.

На сцене должно было что-то произойти, и я сидел в ряду позади Луи. На ней было серое пальто, которое она не стала снимать в помещении. Голова ее вновь была повязана шарфом, глаза скрывали очки с красноватыми стеклами, на ногах — те же сапоги, а сама она не проявляла ко мне никакого интереса. Даже после того, как я вернул часы, и она предложила заключить что-то вроде загадочного соглашения, что мы и сделали. Я и вправду опасался, что она неуравновешенная, но тогда я был доведен своим одиночеством до отчаяния. Все это приводило меня в замешательство, но моему недоумению было суждено лишь нарастать.

Словно воспроизводя образ с одной из тех жутких картин, которые я увидел на литературной прогулке и которые довели местного поэта до сумасшествия, в стоявшем на низкой сцене кресле неподвижно сидела пожилая женщина. Она была закутана в черное, лицо скрывала вуаль. Одна ее нога была помещена в большой деревянный сапог. Рядом с креслом стоял драпированный комод. Он был размером со шкаф для одежды, только глубже. Такими еще пользовались недорогие фокусники. По другую сторону от женщины стоял какой-то навигационный прибор, предположительно, морской. Он был из меди и имел спереди нечто, похожее на циферблат. Изнутри доносилось громкое тиканье.

На сцену вышла еще одна женщина, с вьющимися черными волосами, полная, и одетая, как маленькая девочка. По-моему, на ней были красные туфли на очень высоком каблуке. Когда женщина в красных туфлях стала читать из книжки стихи, мне стало неловко, и я захотел уйти. Просто встать и быстро покинуть зал. Но из страха привлечь к себе внимание, я все медлил, царапая по полу ножками стула, в то время как все остальные зрители были в восторге от происходящего на сцене.

После декламации женщина, одетая, как маленькая девочка, удалилась со сцены, и зал погрузился в темноту, остались гореть лишь два красных сценических светильника.

Внутри стоявшего на сцене комода что-то заквакало. Звук вызвал у меня образ лягушки-быка. Наверное, это была запись — так я тогда подумал. Тиканье из медного прибора становилось все громче и громче. Некоторые люди повскакивали со своих мест и принялись кричать на ящик. Я был в ужасе, мне стало стыдно за кричавших и очень неловко.