Приручить Сатану - Софья Бекас

лабиринте гор, но его крылья, конечно, оказались сильнее, чем мои, а потому я никак не могла оторваться от него. По всей видимости, я не рассчитала шутки, или Бесовцев не понял юмора, но он очень разозлился, и в горах начался настоящий ураган. А я… К тому времени мои крылья очень ослабели, и я не могла противостоять чудовищной силе ветра, которую поднял Бесовцев. Я не удержалась и упала. Мне было так страшно… Я почему-то всегда думала, что птица не может упасть во время полёта, а рыба — утонуть. Оказывается — может… Самое страшное было лететь с огромной высоты на землю, пытаться расправить крылья, удержаться в воздухе и понимать, что у тебя не получается: только я раскрывала крылья, как ветер с силой выворачивал их обратно, буквально ломал — было больно… А Бесовцев был рядом, я видела его мелькающий силуэт то над собой, то под собой, но он никак не помогал — наоборот, он только ещё сильнее портил погоду, хлестал меня холодным ветром и колким мелким снегом. Наверное, он решил проучить меня за мою неудачную шутку и попытку его одурачить, потому что, когда я, наконец, была в десятках метров от пушистого и мягкого снежного ковра, на который я могла бы упасть, как на подушку, Бесовцев одним широким движением рук оголил землю, и я со всей силы врезалась в обнажённый камень.

Было не столько больно, сколько обидно: мне показалось, что меня предали. Ведь я, по сути, была ребёнком и была уверена в том, что мне можно было бы и простить подобную шалость. А вот Бесовцев в тот раз не простил — потом я узнала, почему. Я лежала, постепенно заносимая снегом, на голом горном плато с адской болью по всему телу и жгучей обидой в душе. Я слышала, как рядом со мной мягко приземлился Бесовцев, осторожно вынул из моего кармана то, что я у него украла, и тихо так, зло процедил сквозь зубы: «На небо собралась, пташка? Нет уж, ты погоди… Легко улететь туда, где уже хорошо, и трудно построить так же с нуля. Знаешь эту фразу: хорошо там, где нас нет?.. Подумай на досуге». Он с отвращением посмотрел на вещь в своей ладони и крепко, будто с досадой или обидой сжал. «Давно надо было выбросить этот ключ, — добавил он спустя какое-то время, не глядя на меня. Холод, презрение и разочарование в его глазах пугали не меньше, чем стихийное бедствие за его спиной — лучше бы он кричал, — чтобы соблазна не было. Признаться, не такой благодарности я ждал от дочки Сатаны, не такой… Да что уж теперь плакать, если не уследили». Он сказал это так горько, что мне стало противно от самой себя, хотя я ещё совсем не понимала, что я сделала и почему так разозлился Бесовцев. Затем он подошёл ко мне, осторожно поднял на руки и, с силой взмахнув крыльями, взлетел вверх, навстречу снежному вихрю. Он отнёс меня домой; за весь путь он ни разу не посмотрел на меня и не проронил ни слова. Когда я уже лежала в кровати и он собирался уходить, я тихо окликнула его и прошептала одними губами: «Прости, если что-то сделала не так. Я хотела пошутить… Прости». На мгновение он остановился в дверях, удивлённо и в то же время снисходительно хмыкнул и что-то пробормотал себе под нос. «Спи, лисёнок», — бросил напоследок он, а затем вышел и не навещал ближайшие три дня. Он пришёл ко мне вечером четвёртого; я задремала и не слышала, когда он вошёл, очнулась лишь тогда, когда почувствовала, как кто-то ласково погладил меня по голове. Он присел на краешек кровати, и в его руке что-то ярко блеснуло в свете камина. «Один из ключей от Рая, — серьёзно произнёс он, вглядываясь мне в глаза, — который Бог оставил нам на случай, если мы захотим вернуться, и то, что ты украла у меня несколько дней назад, — он победно усмехнулся, очевидно, увидев мои большие удивлённые глаза, а затем продолжил: — Знаешь, как я испугался, когда подумал, что ты захотела сбежать на Небеса? Очень. И страшно разозлился. В первую очередь, на тебя, конечно, а потом и на нас с Люци… За то, что за тобой не досмотрели. Прости», — он наклонился ко мне и осторожно поцеловал в лоб. «Отдыхай, лисёнок. Уж ты-то имеешь на это полное право…» — он уже поднялся, чтобы уходить, но я остановила его. «Почему?» — коротко спросила я. Бесовцев грустно улыбнулся и нежно погладил тыльную сторону моей ладони своей, грубой и шершавой. «Не ты поднимала бунт там, за облаками — не тебе и платить за его последствия. Спи, лисёнок». И он ушёл…

— Редкий случай, когда кто-то помнит, как всё начиналось… — подала голос Ева, облокачиваясь спиной на ствол дерева позади себя.

— Для нас это важно, поэтому и помним, — пожала плечами Аглая и расправила крылья. Ева тоже поднялась. — Ты тоже заходи в гости — будем рады, а не зайдешь — сами приведём, даже если не захочешь. Мы ведь упёртые, ты знаешь…

— Куда приходить-то? Есть адрес?

Аглая звонко рассмеялась, на что Ева тоже растерянно улыбнулась.

— Неважно, куда, ты, главное, захоти сердцем встретиться с кем-нибудь, а дальше оно само всё произойдёт. Ты только не бойся, ладно? А то ты такая пугливая в последнее время стала, что и пошутить нельзя.

— Не понимаю. Ты это к чему?

— Да взять даже меня. Если я сейчас превращусь в ворону, ты испугаешься?

Ева равнодушно посмотрела на Аглаю, пробежалась по ней оценивающим взглядом и пожала плечами.

— Да нет, я думаю. Это же сон, тут чего только не происходит.

— А если я скажу, отчего ты проснёшься, и это окажется правдой? — допытывалась Аглая, с хитрым прищуром оглядывая Еву с ног до головы.

— Вот это уже будет страшно, — с лица Евы медленно сползла улыбка, когда она подняла глаза вверх: на том месте, где секунду назад стояла Аглая, появился огромный валун, на котором сидела большая зеленоглазая ворона. Она довольно нахохлилась, почесала клювом между перьев и вдруг сказала:

— Тебя разбудит Амнезис.

Ворона громко каркнула, и вдруг в небо поднялась целая стая ворон: они кричали, хлопали крыльями, щёлкали клювами, дрались и врезались друг в друга, их становилось всё больше и больше; наконец, их стало так много, что они заслонили своими чёрными телами небо, не оставив на нём ни одного голубого клочка, его словно заволокла огромная грозовая туча. Ева