Прекрасное далеко - Либба Брэй

Санаторий Олдхэм находится в часе езды на поезде от Лондона и представляет собой большое белое строение, окруженное чудесной просторной лужайкой. На ней стоят несколько кресел, чтобы обитатели санатория могли, когда им захочется, посидеть на солнышке.

Мы с Томом, как и собирались, приехали навестить отца. Мне совсем не хотелось видеть его в таком вот месте. Я предпочитаю представлять его в кабинете, рядом с ярким огнем камина, с трубкой в руке и хитринкой в глазах, готовым в любой момент рассказать очередную фантастическую историю. Но полагаю, даже санаторий Олдхэм — куда лучше, нежели тот опиумный притон, где я нашла отца в Лондоне… он был настолько одурманен, что даже обручальное кольцо обменял на дозу отравы.

Нет, об этом я думать не стану. Не сегодня.

— Помни, Джемма, ты должна держаться легко и бодро, — советует мне Том, мой старший, но, увы, не слишком мудрый брат.

Мы минуем аккуратно подстриженную живую изгородь, из которой не торчит ни единой лишней веточки, и шагаем по огромному пространству лужайки, не оскверненной ни единым сорняком.

Я бодро улыбаюсь проходящей мимо сиделке.

— Думаю, я и без твоих добрых советов не забуду, как себя вести, Томас, — цежу я сквозь стиснутые зубы.

— Сильно сомневаюсь.

Если честно, какая вообще польза от братьев? Они только и могут, что надоедать и раздражать.

— Знаешь, Томас, тебе следует быть более аккуратным за завтраком. У тебя на рубашке пятно от яйца, преогромнейшее!

Том в панике проводит ладонью по груди.

— Где? Я не вижу!

— Вот… — Я стучу пальцем по его виску. — Вот здесь!

— Что?!

— Апрельский дурак!

Томас кривит губы в усмешке.

— Но апрель еще не наступил!

— Да, — соглашаюсь я, прибавляя шагу. — Но ты все равно дурак.

Сиделка в накрахмаленном белом переднике показывает нам небольшую площадку для отдыха рядом с застекленной верандой. Какой-то мужчина сидит, развалясь, в плетеном тростниковом кресле; его ноги накрыты шотландским пледом. Я не сразу узнаю отца. Он так похудел…

Том негромко откашливается.

— Привет, отец! Ты неплохо выглядишь.

— Да, мне уже лучше. Джемма, малышка, ты, мне кажется, становишься красивее с каждым днем.

Он бросает на меня лишь мимолетный взгляд. Мы не можем смотреть друг на друга. По-настоящему — не можем. С тех самых пор, как я выволокла его из опиумного притона. Теперь, глядя на отца, я вижу наркомана. А он, когда видит меня, вспоминает то, что предпочел бы забыть. Мне хочется снова стать восторженной маленькой девочкой, сидящей рядом с ним…

— Ты слишком добр ко мне, отец.

«Легко и бодро, Джемма!»

Я выдавливаю из себя улыбку. Как он похудел…

— Чудесный денек сегодня, правда? — говорит отец.

— Да, действительно, — соглашается брат. — День очень хорош.

— Здесь такой красивый сад, — говорю я.

— Да. Очень, — поддерживает меня Том.

Отец рассеянно кивает.

— Да-да…

Я пристраиваюсь на краешке кресла, готовая вскочить и уйти, как только подвернется возможность. И протягиваю отцу коробку, искусно упакованную в золотую бумагу и украшенную большим красным бантом.

— Я привезла мятные конфеты, которые ты так любишь.

— Да-да… — повторяет он, без особого восторга принимая коробку. — Спасибо, малышка. Томас, ты подумал об обществе Гиппократа?

Том хмурится.

— Что еще за общество Гиппократа? — спрашиваю я.

— Известный клуб ученых и медиков, в него входят знаменитые умы. И они проявляют немалый интерес к нашему Томасу.

Мне кажется, такое общество вполне подошло бы Тому, поскольку он — ассистент в Королевском госпитале в Бетлеме, или Бедламе, и, несмотря на свои многочисленные недостатки, прирожденный целитель. Медицина и наука — две его основные страсти, и потому я не понимаю, почему при упоминании общества Гиппократа он ехидно ухмыляется.