Ужас в ночи - Эдвард Фредерик Бенсон

В канун Рождества мы с Мэдж были приглашены на прием в Гейт-Хаусе – последний на ближайшее время: сразу после миссис Эйкерс уезжала на несколько месяцев в Египет. Предвидя избавление, Мэдж почти с радостью согласилась, но, когда настал вечер, ее так тошнило и трясло, что она была не в состоянии никуда идти. Врач не обнаружил никаких физических оснований для недомогания – похоже, она заболела от одних лишь мыслей о предстоящем вечере. Ее страх перед симпатичной соседкой и отвращение к ней достигли кульминации. Мэдж призналась, что чувство, которое она испытывала, одеваясь к празднику, походило на предвестие ночного кошмара: отвращение к предстоящему вечеру нарастало помимо ее воли.

Весна, пробуждаясь, заерзала на коленях у зимы, когда поднялся занавес над вторым актом этой драмы едва осознаваемых пугающих сил, и кошмар стремительно расцвел при свете дня. Вот как это было.

Чарльз Алингтон приехал к нам в гости на пять дней перед Пасхой и со смехом посетовал на отсутствие интересующей его особы в Гейт-Хаусе. Субботним утром в канун Пасхи он спустился к завтраку очень поздно, когда Мэдж уже ушла по своим делам. Пока мы ждали новую порцию чая, Чарльз взял в руки «Таймс».

– Я обычно читаю только первую страницу. Дальше слишком много скучного материализма – политика, спорт, биржевой рынок… – Внезапно он умолк и протянул мне газету. – Вот здесь, где я показываю. В известиях о смерти. Первое.

Я прочел: «Эйкерс, Берта. Скончалась в плавании ночью четверга, 30 марта, и по собственному предсмертному распоряжению похоронена в море. (Получено по беспроводному телеграфу с парохода “Пешавар” компании “Пи энд Оу”.)».

Чарльз забрал у меня газету и перелистнул страницу.

– Ллойд [44]: пароход «Пешавар» прибыл в Тилбери вчера днем. Похороны, вероятно, прошли где‐то в Ла-Манше.

В пасхальное воскресенье днем мы с Мэдж поехали в гольф-клуб за три мили от дома. Она решила, что прогуляется по пляжу за дюнами, пока я играю, и через два часа вернется в клуб к чаю. Стояла ясная весенняя погода. Теплый ветерок с юго-запада катил по небу белые шары облаков, и их тени весело перепрыгивали с одного песчаного холма на другой. Мы рассказали Мэдж о смерти миссис Эйкерс, и темная туча, довлевшая над ней с осени, умчалась вместе с тенями облаков, предоставив ей наслаждаться солнцем. У дверей клуба мы распрощались, и Мэдж отправилась на прогулку.

Полчаса спустя, когда мы с соперником ждали у пятого колышка, пока пара перед нами двинется дальше, по дороге, пересекающей поле, пронесся на велосипеде слуга из клуба. Завидев нас, он спешился и подбежал ко мне.

– Вас просят в клуб. Миссис Карфорд гуляла по берегу и нашла тело, выброшенное приливом. Оно было в мешке, но мешок порвался, и она увидела… Словом, она очень потрясена, сэр, и мы решили, что лучше позвать вас.

Я вскочил на его велосипед и помчался в клуб, со всех сил крутя педали. Я догадывался, что именно нашла Мэдж, и понимал, какое потрясение она пережила.

Уже пять минут спустя она, задыхаясь от слез, рассказывала мне свою историю.

– Был отлив, я шла вдоль линии высокой воды… Собирала красивые ракушки на берегу… А потом заметила впереди – просто мешок, бесформенный… Подошла ближе и увидела очертания коленей и локтей. Мешок зашевелился, перекатился. Там, где голова, он был порван, и я увидела ее лицо. Глаза были открыты, Тони, и я бросилась бежать… И все время чувствовала, что мешок катится за мной. Ох, Тони! Она ведь умерла, правда? Она не вернется в Гейт-Хаус? Обещаешь?.. Это чудовищно! Море отказалось от нее. Не желает, чтобы она покоилась в его водах…

Известие о находке сообщили по телефону в Тарлтон, и вскоре оттуда приехали четверо с носилками. Опознать тело не составило труда: тление не коснулось его, несмотря на три дня в воде. Груз, который наверняка был привязан к мешку во время похорон, по удивительной случайности оторвался, и по еще более удивительной случайности тело выбросило на берег поблизости от дома покойной. На ночь тело оставили в морге, а на следующий день (невзирая на выходной) провели дознание. После этого покойницу уложили в гроб и отвезли в Гейт-Хаус, где поставили в обшитой панелями гостиной. Похороны назначили на следующий день.

Мэдж полностью оправилась после истерики и в понедельник утром сплела небольшой венок из садовых цветов, раскрывшихся навстречу ранней весне. В Гейт-Хаус его отнес я. Хотя известие о смерти и последующем обнаружении тела миссис Эйкерс было опубликовано во всевозможных газетах, ни родственники, ни друзья не откликнулись, и, возложив на крышку гроба одинокий венок, я всем сердцем почувствовал бесконечное одиночество той, что покоилась внутри. А потом свершилось знамение: едва оказавшись на крышке гроба, свежие цветы немедленно увяли. Подогнулись стебли, и закрылись яркие чашечки нарциссов, умер аромат желтофиоли[45], и листья сморщились у меня на глазах. Даже весенние лепестки не вынесли соседства с миссис Эйкерс, и бог знает, что это означало.

Мэдж я ничего не сказал, и она, словно стыдясь былого отвращения, твердо решила присутствовать на завтрашних похоронах. Друзья и родственники так и не объявились. Слуги на похороны не пошли – лишь постояли на крыльце, пока выносили гроб, и вернулись в дом, не дожидаясь отъезда катафалка. Так и получилось, что я, Мэдж и ее брат стали единственными, кто провожал миссис Эйкерс в последний путь на кладбище, лежащее на холме над Тарлтоном.

День был очень пасмурный, хотя не дождливый. Над головами нависали тяжелые тучи, и туман с моря гулял между надгробиями. Когда пришло время опускать гроб в землю, обнаружилось (до сих пор трудно об этом писать), что могила слишком коротка.

– И добрая земля не желает ее принимать… – прошептала, всхлипнув, Мэдж.

Последовало жуткое ожидание. Пришлось посылать за могильщиками, а тем временем пошел сильный холодный дождь. Должно быть, вокруг меня обвилось одно из щупальцев той одержимости, которая владела моей женой: я испытывал потребность своими глазами убедиться в том, что прах отошел к праху и земля к земле. Однако мучить Мэдж мне не хотелось, и я попросил Чарльза проводить ее до дома, а сам остался ждать.

Могильщики усердно работали киркой и лопатой, так что вскоре могила была готова. Прерванная служба продолжилась, на крышку гроба посыпались комья сырой земли, и все же, уходя с кладбища, я чувствовал, что это не конец. Охваченный беспокойством, я не пошел домой, а углубился в лес, намереваясь прогулкой рассеять страхи, вившиеся нетопырями у меня над головой. Дождь кончился, и слабые лучи солнца проникли