Ужас в ночи - Эдвард Фредерик Бенсон

В дни елизаветинских гонений на католиков в недавно построенном Гейт-Хаусе жили двое братьев. Старший, которому принадлежал дом, по воскресеньям втайне приглашал священника служить мессу. По доносу младшего брата его арестовали и запытали на дыбе до смерти. После этого доносчик в припадке раскаяния повесился в обшитой панелями гостиной. Естественно, ходила легенда о том, что в доме является призрак повешенного, и последние владельцы, три с лишним года назад въехавшие в Гейт-Хаус, бежали оттуда месяц спустя, напуганные, как все говорили, неописуемо страшным зрелищем. А Мэдж с детства чрезвычайно чувствительна к оккультным и сверхъестественным явлениям. Стоит ли удивляться, что ее странный внутренний «приемник» поймал некое послание, несущееся по незримым волнам?

– Ты же знаешь историю этого дома. Разве удивительно, что ты уловила ее отголоски? – сказал я. – Где ты, например, сидела? В обшитой панелями гостиной?

Мэдж просияла.

– О мой мудрец! Мне и в голову не пришло. Надеюсь, все действительно объясняется именно этим. За то, что ты такой умный, больше не отвлекаю тебя от шахмат.

Полчаса спустя я отправился на почту недалеко от нашего дома вверх по Хай-стрит, чтобы отправить заказное письмо. Сгущались сумерки, но на западе еще тлело пламя заката, и в его свете я различал знакомые лица прохожих. Когда я был уже у двери, с противоположной стороны подошла высокая, хорошо сложенная женщина, которой я раньше не встречал. Я пропустил ее вперед и почувствовал, что смутно понимаю фразу Мэдж «тошно до глубины души». Однако ощущение было столь же безотчетно, как не слышна стороннему наблюдателю вертящаяся в голове мелодия, и я объяснил все тем, что подсознательно обдумывал слова жены. Ни на мгновение мне не пришло в голову связать это с внешней причиной. В то же время догадался, кто эта незнакомка.

Она отправила почту быстрее и, когда я вышел на улицу, уже удалялась в направлении Гейт-Хауса. Дойдя до дома, я специально задержался на крыльце, чтобы посмотреть, как она спускается по ступенькам, ведущим с дорожной насыпи к Гейт-Хаусу, и уже взялся за ручку двери, когда непрошеное воспоминание, ускользнувшее от меня днем, наконец попалось в сети разума. Муж миссис Эйкерс, прежде чем застрелиться, оставил непонятную записку со словами «мне тошно до глубины души». То, что Мэдж произнесла те же слова, почудилось мне странным – но и только.

На следующий день приехал мой шурин Чарльз Алингтон – счастливейший человек из всех, кого я знаю. Материальный мир, этот неиссякаемый источник плотских желаний, разбитых надежд и вечного разочарования, ему почти неведом, как неведомы зависть, злоба и жадность. Он не стремится обрести то, что есть у всех остальных, и не знает страсти обладания, хотя безумно богат. Он ничего не боится, ни на что не надеется, ни к чему и ни к кому не питает отвращения или привязанности: все его телесные и нервные функции поставлены на службу крайней любознательности. Он не выносит моральных суждений и жаждет лишь знаний. Познание – единственное, что его увлекает, а поскольку химики и медики исследуют мир тинктур[40] и микробов куда результативнее, чем мог бы Чарльз при своем равнодушии ко всему, что можно взвесить или размножить, он с головой ушел в исследование мира, простирающегося за пределами осознанного существования. Все доселе неизведанное и неопределенное зовет его, словно труба. Едва предмет обретает первые очертания определенности и практической применимости, Чарльз моментально утрачивает к нему интерес. Например, он горячо интересовался радиоволнами, пока сеньор Маркони не нашел им практическое применение, после чего радиоволны сразу Чарльзу наскучили.

Когда мы виделись в последний раз, за два месяца до описываемых событий, Чарльз был сильно взволнован: наутро ему предстояло делать доклад на собрании англо-израэлитов[41] о том, что Скунский камень [42], лежащий в основании коронационного трона в Вестминстере, – несомненно, тот, на котором спал Иаков, когда ему было послано видение в Вефиле[43]. Тем же днем Чарльз выступал на собрании Общества психических исследований с докладом о посланиях мертвых, записанных с помощью спиритической планшетки; и наконец вечером, чтобы отдохнуть, он планировал прослушать лекцию о реинкарнации. Ничто из перечисленного еще не было однозначно доказано и потому живо его интересовало.

В свободное от оккультных и фантастических изысканий время Чарльз, несмотря на вид умудренного пятьюдесятью годами мужа, вел себя как восемнадцатилетний школьник на каникулах, не знающий, куда девать избыток энергии.

Когда я вернулся домой с гольфа, Чарльз уже прибыл. Его настроение колебалось от каникулярного до серьезного, и перед моим приходом он читал Мэдж статью о реинкарнации, а потому встретил меня довольно сурово.

– Гольф! – презрительно фыркнул он. – Что интересного в гольфе? Ты отбиваешь мяч в воздух…

Будучи не в духе после сегодняшнего раунда, я перебил:

– Вот уж без этого! Я отбиваю мяч вдоль земли.

– Неважно – главное, что все подчиняется известным законам. То ли дело догадки, гипотезы – вот где возбуждение и радость жизни! Шарлатан с новым лекарством от рака, спиритическая планшетка, записывающая послания мертвых, адепт реинкарнации, утверждающий, что в прошлой жизни был Наполеоном или рабом из числа первых христиан, – все они продвигают познание. Любому знанию предшествует догадка. Даже Дарвин это понимал – недаром говорил, что исследование невозможно без гипотезы!

– И какова же твоя гипотеза в данный момент? – поинтересовался я.

– А такова, что все мы жили прежде и будем жить вновь на нашей старушке Земле. Любая иная концепция жизни после смерти неправдоподобна. Неужели все, кто родился и умер со времен сотворения мира, станут обитателями некоего грядущего мира? Ну и давка же там будет, Мэдж, милая, вообрази! Знаю, ты хочешь спросить: если все мы жили прежде, почему мы этого не помним? Проще простого! Помни ты, что была Клеопатрой, то и вела бы себя как Клеопатра, а что бы на это сказали в Тарлтоне? Или возьмем Иуду Искариота. Представь: ты узнаешь, что в прошлой жизни был Иудой Искариотом! Ты же этого не переживешь! Покончишь с собой – или все твои близкие покончат с собой от ужаса. Или вообрази, каково родиться мальчишкой-разносчиком, когда знаешь, что в прошлой жизни был Юлием Цезарем… Разумеется, пол не имеет значения. Души, насколько я понимаю, не имеют пола – это лишь искры жизни, помещенные в физическую оболочку, порой мужскую, порой женскую. Может, ты, Мэдж, была царем Давидом, а бедняга Тони – одной из твоих жен.

– Очень изящно, – заметил я.

– В самом деле! – расхохотался Чарльз. – Но довольно убеждать насмешников! Признаюсь, я совершенно устал думать. Хочу болтать за ужином с красивой дамой, и пусть она будет просто она, а я – просто я и никто иной. Хочу ценой напряженных размышлений выиграть два с половиной шиллинга в бридж.