Чудовищ нет - Юрий Бурносов

Выходные я провел у бабки, никого не видел, ничего не слышал, занимался хозяйственными делами, снискав бабкино уважение. В понедельник в школе мне влетело от Чучундры, от Мариши и еще много от кого. Грозились вызвать батю, но я с чувством глубокого удовлетворения сказал, что он в командировке, а когда приедет — не знаю. Оставалось вызвать только бабку, но на это они не пошли. Я помню, как-то классе в шестом один раз вызывали — им же хуже было. Бабка долго рассказывала, как она до войны в школу ходила и как тогда хорошо учили и следили за поведением, не то что сейчас, когда идет по улице и не поймешь, пацан или девка, и все «пьють, и курють, и пляшуть как бязумные», а учителя «сидять и глядять и ничего не делають, а такие деньги почем зря получають»… Классная вышла из кабинета с квадратными глазами, поддерживая бабку за локоток.

Уроки шли своим чередом, а я сидел, с трудом понимая, что вокруг происходит. Я и раньше-то не особенно вникал, а теперь так и вовсе плюнул. Доучусь как-нибудь, если все остальное нормально сложится, а не сложится — тем более лишняя зазубренная формула мне не поможет. Сидел я, правда, против обыкновения, тихо, чем, наверное, подивил преподов. Наконец после четвертого урока я не выдержал и сказал Стасику:

— Слушай, я сваливаю. Не могу здесь больше сидеть.

— Я не могу, — понурился Стасик. — Гамбургер… Гамбургером звали Иосифа Михайловича Гамбурга, историка, дядьку дотошного и вредного. К Стасику у него имелись особые предъявы, потому что Стасик учил историю в основном по фильмам, сериалам, телепередачам и — реже — историческим романам. О том, что происходит в стране сейчас, он рассуждал еще проще: потихоньку все воруют, но хватит еще надолго, значит, волноваться нечего. Сторонник активной гражданской позиции, Гамбург едва не падал в обморок, слушая подобные высказывания.

— А ты можешь зайти к Алексу часов в шесть? — спросила Лорка.

Она сидела на подоконнике, болтая ногами; из противоположного угла на нее смотрели с ненавистью девки из нашего класса, которые новенькую терпеть не могли. Кстати, о наших с ней отношениях давно уже, кажется, все сделали соответствующие выводы. А я не против. Вот если бы они правду узнали…

Она тоже молодец: «к Алексу в шесть»! Хоть бы меня спросила. Но я промолчал, словно был в курсе.

— Могу! — сказал Стасик. — А чего будем делать?

— Есть интересное занятие. — Лорка сделала таинственное лицо. — Только не опаздывай.

— Не буду.

Придя домой, я понял, что мне совершенно нечем заняться. В школе сидеть не мог, дома тоже особых занятий нету… Кот вылез из-под ванны, просил жрать, вертелся и терся, — пришлось сходить в ларек за кошачьим кормом. Я насыпал ему целую миску, и кот тут же зарылся туда по самые уши: жрал, собака, как свинья, все вечно рассыпал, изо рта крошки падали.

Под хруст корма я поджарил себе яичницу с луком и съел, листая «Крейсера» Пикуля. Пикуля я очень любил (от бати, наверное, пошло), хотя писал он немного однообразно и герои у него малость повторялись, но получалось все равно интересно. Похождения мичмана Панафидина, однако, на сей раз не увлекли, хотя «Крейсера» были читаны раз шесть, и всегда как впервые. Затем я пытался смотреть телевизор, спать, играть с котом посредством бумажного бантика на нитке (ни меня, ни Захара это занятие не увлекло), делать уроки — ничего не получалось. Блин, как Лорка — если не врет и в самом деле ей столько лет — постоянно сидит в разных городах в старших классах? Не надоедает ей слушать одно и то же сто раз? Нет, человек в самом деле так не сумел бы, тут я верю.

До шести я еле дотянул — так мне было интересно, что же такое затеяла Лорка.

Они появились вдвоем и сообщили, что встретились в подъезде, как будто я что-то такое собирался подозревать. У Стасика было неизменное в последние дни пиво, у Лорки — пластиковый пакет с чем-то большим и плоским, вроде альбома.

— Там опять дождь, — сказал Стасик, отряхивая зонтик прямо на кота. Измученный Захар с возмущением рванул в ванную, где принялся снимать стресс посредством раздирания рулона туалетной бумаги.

— В комнату проходите, — велел я.

Было очень пасмурно, темно, и я щелкнул выключателем. Зажглась люстра.

— Это — планшетка для спиритизма, — сказала Лорка, входя следом и вынимая из пакета пластиковую доску с буквами. На ней укреплена была стрелка, как у компаса; буквы были латинские, по-русски были написаны только «да» и «нет» на приклеенных кусочках лейкопластыря.