Девочка в красном пальто - Кейт Хэмер

Уже близок конец лестницы, моя рука лежит на дедушкином рукаве. На дедушке, как обычно, белая рубашка, а поверх нее короткое пальто. Это пальто дедушка называет «толстовка». Ткань толстая, на ощупь – как войлок. В этом одеянии дедушка и вправду выглядит толстым и солидным.

– Привет, дорогая, – тихо говорит он мне.

– Привет, – отвечаю я. Похоже на то, что мы обменялись приветом по секрету ото всех, от Дороти и ее шумных двойняшек.

– Как ты себя чувствуешь? – Лицо у него серьезное, он смотрит на меня так, словно важнее меня в его жизни ничего нет. От этого взгляда мне хочется плакать, потому что давно на меня никто не смотрел так. Так на меня смотрела мама. Но я не хочу давать волю слезам. Я думаю, как мне раздробить каменное яйцо в груди на мелкие кусочки – мужайся, Кармел, мужайся, – потому что вряд ли я смогу носить в себе такую тяжесть долго.

От бескрайности просторов вокруг у меня кружится голова.

– Дедушка, – спрашиваю я, – ты что, живешь в фургоне?

Он улыбается, ветер закидывает волосы ему на глаза, потом обратно.

– Бывает, бывает. Нам достался этот фургон, и мы свили в нем гнездо. Фургон гораздо лучше, чем дом, потому что в нем можно путешествовать.

У меня больше нет сил терпеть, внизу живота даже больно.

– А есть в нем… есть в нем туалет? – спрашиваю я, и лучше бы не спрашивала, потому что по выражению его лица понимаю, что туалета нет, а признавать, что у его фургона есть недостатки, он не хочет.

– Боюсь, что это не автодом миллионера. Не отель на колесах класса «люкс». Нам ни к чему эти излишества. Если нужно облегчиться, мы можем сделать это на природе.

Я осматриваюсь. Я поняла, что он советует мне пописать прямо на землю, но рядом нет ни забора, ни кустика, за которыми можно спрятаться. Я делаю последний шаг по лестнице, и, когда моя нога касается земли, дедушка вдруг говорит:

– С прибытием на землю Соединенных Штатов Америки!

Я смотрю на него, ошарашенная. Я даже забыла, что хочу писать.

– Мы в Америке? Ты шутишь?

Он мечтательно улыбается:

– Не шучу. Это правда. Ты очень долго болела, Кармел, очень долго. Но, я вижу, сейчас тебе гораздо лучше. Молитвы, которые мы возносили, были услышаны Господом, и Кармел ступила на землю жизни.

Я ежусь, когда слышу это, потому что если есть земля жизни, то должна быть и земля смерти, и у меня в голове проносится, как она выглядит. Это розовато-кровавое месиво, которое усеяно тысячами глаз, каждый из которых мигает и смотрит. Дедушка не замечает, как я поежилась.

– Ты можешь зайти за фургон, дорогая, а потом присоединяйся к нам. Мы разожжем костер и будем вкушать трапезу под звездным небом, хвала Творцу. – Он улыбается мне очень по-доброму. – Ступай, дорогая, ступай.

Я отхожу на другой конец фургона, туда, где кабина водителя. Ноги болят, подкашиваются от слабости и кажутся чужими. Я присаживаюсь на корточки над каменистой землей, приподымаю ночную рубашку и писаю. Я в первый раз вижу эту рубашку. Белая с розочками, достает до земли. На меня надел ее кто-то другой, не я сама, думаю я. Из-под меня вытекает струйка, от нее идет пар, пыль скатывается в катышки на ее пути. Мне не по себе – сижу с голой попой в диком месте, как будто я маленький беззащитный кролик, на которого кто угодно может напасть.

Пописав, я иду к остальным. Дороти поджигает спичкой кучу хвороста. Я медлю за углом фургона, смотрю на них какое-то время, потому что я вдруг застеснялась. Дороти снова садится на складной стульчик, вынимает из пакета, который стоит на земле, коробку с соком. Она разливает сок по четырем пластиковым стаканчикам и раздает. Воздух становится темным с оттенком синевы, языки пламени поднимаются над костром, освещают их лица. Мне холодно стоять в одной ночной рубашке босыми ногами на каменистой земле, покрытой жесткой травой, и я начинаю дрожать. Дедушка поворачивает голову.

– Кого мы там видим? Взошла еще одна бледная луна? Иди к нам, дорогая. – Лицо у него очень довольное, и я прямо чувствую дедушкины чувства – они кружатся вокруг костра, спокойные, круглые и сладкие, как сахар. Он раскладывает еще один походный стульчик, усаживает меня. Потом приносит вязанное крючком одеяло из фургона и укутывает меня.

Дороти втыкает большую вилку с тремя зубцами в банку, которая стоит рядом с ней, что-то подцепляет – с вилки свисает огромная змея.

– Что это? – Я вскрикиваю, вскакиваю со стула и дрожу.

Все смеются надо мной.

– Это сосиска, дитя мое. Как можно бояться сосисок?

Дороти болтает змеей в воздухе, и я вижу, что это и правда сосиска – только очень длинная.

– А ты что подумала? – спрашивает Дороти.

– Что это змея.

Они опять смеются. Я сажусь обратно на стул.

– Не надо бояться, дорогая. – Дедушка встает и снова укутывает меня в одеяло. – Тебе нечего бояться. Хочешь сока?

Его руки бережно прилаживают одеяло. Я так благодарна ему за заботу, что горло перехватывает.

– Да, спасибо.

– Ну, давайте пожарим змею, – говорит Дороти.

Она кладет сосиску на сковороду, переворачивает ее туда-сюда, и на огне она закручивается колечками. Очень скоро она начинает шипеть и брызгать соком, и вкусно пахнет мясом. Дороти улыбается мне, но улыбка у нее какая-то странная.

Когда сосиска готова, она разрезает ее на куски и засовывает каждый внутрь длинной мягкой булки, потом поливает красным соусом из бутылочки. Я ужасно хочу есть. Но когда она кладет на пластиковую тарелочку, которая у меня на коленях, кусок мяса, аппетит пропадает, едва я надкусываю его. Огненный дракон врывается мне в рот, и я бросаю кусок обратно в тарелку.

– Кармел, мы любим добавлять в нашу пищу огонь, разве ты не помнишь? – Лицо Дороти плохо видно из-за костра.

– Помню.

Но тогда это было весело. Я касалась языком разных кушаний, и мы вместе хохотали над рожами, которые я корчила. А сейчас похоже на то, что Дороти добавила в еду какое-то колдовское зелье. Я смотрю на Дороти и думаю: ну, пожалуйста, почему ты не предложишь мне баночку с картофельным пюре или с томатным супом «57 вкусов» и немного крекеров? Дороти, почему ты больше не любишь меня? Да хоть бы и помятый банан. При мысли о ванильном мороженом у меня щиплет в горле.

Но даже через костер я вижу выражение глаз Дороти. В этих глазах написано – «ты помеха». Так и написано большими буквами: «Ты помеха, ты мешаешь Мелоди, Силвер и мне». Хотя чем я им мешаю, не понимаю.

Все едят. Потом дедушка достает свой пакет с арахисом и начинает его щелкать, скоро у его ног вырастает целая гора пустых скорлупок, кончики которых похожи на женские соски. Двойняшки едят и болтают с набитыми ртами, так что видна полупережеванная пища. Потом их большие глаза, того же цвета, как у Дороти, начинают слипаться. Они прислоняются к Дороти, одна с одной стороны, другая с другой. Я тоже устала. Я чувствую себя слабой и маленькой в этих диких бескрайних местах.