Совершенно не обязательные смерти - Дейрдре Салливан

Господи, я же собираюсь стать доктором. Это лишено всякого смысла. И часть мозга, отвечающая за логику, полностью с этим согласна. Но есть и другая часть. Древний рептилий мозг, сидящий в самой глубине. Я мотаю головой. Соль поможет мне почувствовать себя лучше. Поможет успокоиться и уснуть.

Накинув махровый халат, я бегу вниз по лестнице – одной, второй, третьей, – а потом через кухню. Когда мы уезжали из Корка, дом, лишенный вещей, которые делали его нашим, показался мне слишком большим. Этот замок доверху заполнен вещами – и нашими, и чужими, – но все равно в нем слишком много свободного пространства. Чувства – это не факты, твержу я себе. Здесь я в безопасности. Это было просто яйцо. Пустое яйцо, лежавшее в пустом гнезде за моим окном. Призрак птицы, которой не суждено было взлететь. Глаза-бусинки, лоскут темного крыла. Я зажмуриваюсь, потом открываю глаза и продолжаю идти.

Я бы предпочла, чтобы в замке было поменьше предметов с глазами. Портреты, охотничьи трофеи, статуи людей, застывших будто в агонии, но при этом улыбающихся. Я думаю о Норе Джинн – она любила танцевать. У нее было лицо человека, с которым легко подружиться. Каштановые волосы, голубые глаза и веснушки. Что-то сожрало эту девочку и выплюнуло останки.

На бегу я задеваю пальцами чей-то каменный локоть, холодный и гладкий. Мрамор – в каком-то смысле потомок известняка. Мы крадем его у земли и облекаем в человеческую форму.

Серебряный ломтик месяца глядит в окно. Я продолжаю двигаться вперед, петляя по коридорам. Стараюсь ступать как можно тише – мама взбесится, если узнает, что я устроила. Она ненавидит ненормальную часть меня. Но я не могу с собой совладать. Просто не могу. Я уже почти на месте. Мысль об этом успокаивает.

Кухня Брайана примыкает к садику, где растут целебные травы. Наверное, через него Матушке удается незаметно проникать внутрь. Как и многое в замке, кухня представляет собой странный гибрид того, что нравилось отцу Брайана. Если бы кухня викторианской усадьбы забеременела от кухни средневекового монастыря и родила бы ребенка, он был бы в точности похож на нашу кухню. Пузатая печка, широкий очаг, большой дубовый стол. Котел и каменные плиты. На подоконниках горшки с зеленью, на стенах – начищенные медные кастрюли. Я осторожно поворачиваю ручку двери, ведущей в кладовую. Она отворяется, тихонько скрипнув.

С потолка свисают вяленые окорока и связки чеснока. Стены выложены белой кафельной плиткой. На деревянных полках выстроились в ряд глиняные горшочки. Какая прорва еды. Неужели ее всегда тут столько было? Кого Брайан кормил до нашего приезда?

Одного варенья шесть видов.

– Слишком много варенья, – бормочу я, обшаривая кладовку в поисках соли.

Вот она, стоит рядом с перцем. Брайан такой же приверженец идеального порядка, как мама. Неудивительно, что они нашли друг друга.

Соль хранится в небольших красно-бело-синих коробках с металлическим носиком сбоку, чтобы удобнее было насыпать. Я беру одну и держу на весу. Впитываю ее тяжесть. Гладкость картонных боков и остроту углов. Тревога не унимается. Я беру с полки еще одну коробку. И еще. Я хочу забрать всю соль. Всю, что есть в кладовке. Может, тогда ее хватит, чтобы унять мой глупый порыв.

Хотя нет, мне нужно больше. Больше.

Теперь, когда я держу в руках три коробки с солью – по одной для меня, мамы и Кэтлин, – внутри как будто что-то сглаживается. И на полке много осталось – почти незаметно, что я здесь похозяйничала. Я кладу соль на стол, включаю чайник. Обрываю несколько листиков с растущих на подоконнике кустов мяты и шалфея и разминаю их ложкой в чашке. Тело гудит, наэлектризованное беспокойной энергией. Я слишком взвинчена, чтобы подстегивать себя кофеином. Когда на меня нападает жажда собирательства, я не нахожу себе места. И это нервное возбуждение не унять бегом или приседаниями. Все мое существо будто готовится к драке. Вот на что это похоже.

Мыслить трезво. Научный подход. Ничего со мной не случится.

Из-за яркого света окно, выходящее в сад, кажется залитым чернотой. Снаружи что-то движется. Я выключаю свет и целую вечность вглядываюсь в ночь. Это с равным успехом мог быть и человек, и лиса. Или призрак, рожденный моим воображением. В небе мерцают яркие звезды. Тускло сияет узкая полоска месяца. Я как струна, натянутая до предела. Чайник щелкает – вскипел. Включаю свет, и сад снова погружается во тьму.

Опускаю жалюзи, заливаю листья кипятком и дую, чтобы отвар поскорее остыл, хотя знаю, что это не поможет. Мысленно напеваю: «Соль, соль, соль, соль, соль».

И снова дую.

Что важнее – поспать перед школой или не сойти с ума?

Хотя, боюсь, выбора у меня не осталось. Добавляю в чай щедрую ложку меда, еще раз разминаю листья и начинаю размешивать.

По часовой стрелке?

Нет, против часовой.

Три оборота против часовой стрелки. Или семь.

Я возвращаюсь наверх, заботливо прижимая к груди соль. Тихо проскользнув в комнату Кэтлин, кладу заветную коробочку под кровать. Затем спешу к маме, в противоположное крыло замка. В коридорах темно, завитки лепнины убегают под потолок. Я слышу гудение пауков, плетущих паутину.

Мои чувства обострились до предела, все вокруг стало ясным и четким.

Не знаю, радоваться этому или бояться.

Мама крепко спит рядом с Брайаном. Я здесь незваный гость.

Она не одна. Одеяло сползло, обнажив грудь Брайана, и в лунном свете я вижу какие-то надписи на его коже. Шмыгнув носом во сне, он прижимается к маме. Я опускаюсь на корточки и кладу соль под кровать.

Когда я выпрямляюсь, все выглядит именно так, как должно. Игра света. Иду к себе, ощущая, как усталость вытесняет напряжение. Я могла бы проспать неделю, но у меня осталось всего три часа. Лучше, чем ничего. Забираюсь в кровать и натягиваю одеяло.

До меня доносятся звуки ночного Баллифрана: шелест опавших листьев, лязг водопроводных труб, вопли совокупляющихся кошек (или лисиц). Кэтлин они забавляют, но я их терпеть не могу. Не могу избавиться от мысли: а вдруг это ребенок кричит? Потерявшийся ребенок, которому страшно и больно.

В детстве у нас была книга сказок, оставшаяся от папы. Она принадлежала ему, когда он был маленьким. Некоторые сказки были веселыми, а некоторые – довольно жуткими. Помню, там говорилось о ведьме, которая жила в избушке на курьих ножках. В полудреме мне кажется, что у этой ведьмы лицо Маму.

Она заманивала к себе маленьких девочек. Иногда помогала им, а иногда съедала. Она сама решала, как поступить. Сила была на ее стороне.

И пока не войдешь в ведьмину избушку, не узнаешь, что тебя ждет.

Баба-яга, Аойфе из легенды о детях Лира, мистер Лис, даже Дева Мария. Сильные мира сего, которых нужно умаслить. У каждого из них свои тайны. Как и у Баллифрана. Здесь каждый человек – как закрытая дверь.

Нам следует быть очень осторожными.

Ольха
(для постановки диагноза)