Мы здесь - Майкл Маршалл Смит

Учительница слушала в молчании, которое прервала лишь единожды, когда они приблизились к мосту через Манхэттен, спросив, куда им ехать дальше. Тогда Дэвид достал из бардачка карту и сказал жене направляться в сторону Челси.

Он рассказал ей о том, что Медж просуществовал вплоть до его совершеннолетия, задержавшись сверх всякой меры, пока до Дэвида не дошло, что это, согласитесь, ненормально: все еще видеть поднадоевшего друга где-нибудь на задах баров во время студенческих попоек или под окнами забегаловок, в которых он, коснея от робости, назначал свои первые свидания с сокурсницами. К той поре Дэвид взялся яростно отвоевывать свои позиции, заново воссоздавая собственную идентичность молодого человека, который способен функционировать самостоятельно, вращаться в обществе, и демонстрировал в этом существенный прогресс – пока ему не опостылело напоминание о себе как о безмерно одиноком мальчике, что некогда искал себе убежище под кухонным столом.

Одно время вы хотите быть как все, затем не хотите, затем вас тянет походить на кого-то одного или нескольких (короче, избранных), и наконец вы снова хотите отличаться. Это означает, что вы стали собой, и никем другим. Старые друзья становятся обузой, напоминанием неуклюжей, устаревшей версии вас самого. Вот тогда магниты и начали отталкиваться всерьез, а переезд в Нью-Йорк стократно усилил этот потенциал. В конечном итоге Дэвид продвинулся достаточно жестко и повзрослел достаточно, чтобы образ Меджа окончательно истаял у него из головы.

– Я просто перестал вспоминать, – в колдовском мерцании неона вещал писатель на пассажирском сиденье, и его подернутые маслянистой негой зрачки блестели от наплыва поблекших образов. – Я забыл о Медже. И теперь мне снова нужно о нем вспомнить, иначе он никогда не оставит меня в покое.

Пять минут спустя Доун сделала поворот на Шестнадцатую. Они ехали вдоль темной, обсаженной деревьями улицы, пока Дэвид жестом не указал причалить к бордюру.

– Зачем мы здесь? – удивилась его жена.

– Видишь ту церковь? Вот в нее и привел меня Медж. Здешний пастор знает о нем и о его друзьях. Он может знать и о том, где сейчас Медж. Я просто не знаю, что мне еще предпринять.

Доун заглушила мотор и тихо сидела, руки сложив у груди. Если не считать коротких вопросов о пути движения, она молчала уже минут сорок. И теперь женщина тоже явно не собиралась спешить с вопросами.

– Ну? – посмотрел на нее супруг.

– Что «ну»? – переспросила она.

– Ты мне веришь?

– Не знаю, – поджала губы Доун.

– А ведь я говорю правду.

– Как ты мог столько времени все это забывать?

– Я не забывал. Просто… не думал, вот и все.

– Но как?

Дэвид пожал плечами:

– Так, как ты забываешь о том, что делал в какой-то конкретный день, когда тебе было пять или десять лет. Как теряешь ход мыслей или событий, которыми жил, о которых переживал, думал или мечтал в четырнадцать. Как ты вдруг находишь в ящике свою любимую игрушку и, уставясь на эту пыльную усталую шкуренку, не можешь взять в толк, как ты не мог когда-то без нее обходиться и даже не в состоянии был улечься ночью спать без нее. Ты меняешься, забываешь, оставляешь что-то в прошлом. И просто отрешаешься от тех вещей.

– А ведь у меня тоже был воображаемый друг, – произнесла Доун задумчиво. – Вот тебе кусочек торта на десерт.

– А-а, – бесцветным голосом произнес Дэвид. – Значит, ты знаешь, о чем я говорю.

– Представь себе, нет. Мне тогда было шесть. А это… Просто поверить сложно.

– А ты поверь, – раздался голос с заднего сиденья.

Сказано это было наглым издевающимся тоном, с гнусной усмешкой, и Дэвид понял – понял слишком поздно, – что это и был источник той сверлящей черноты, которую он ощущал с того самого момента, как только сел в машину.

В следующую секунду дверцы машины самопроизвольно защелкнулись.