По ту сторону - Инга Андрианова

— Что значит, не бойся? Ты соображаешь, что говоришь? Моя семья в осадном положении, мне звонят уголовники, угрожают ребенку.

— Не бойся ничего, я все уладил. Больше тебя не потревожат.

— И как же ты все уладил?

— А я объяснил этой дуре, что у нее тоже ребенок, что этот ребенок ходит в школу без охраны, а еще сказал, что Митька знает их адрес.

— Думаешь, сработает?

— Она за сына душу продаст.

— Как раз о нем она думает меньше всего, а если и думает — то как им лучше прикрыться. Она — чудовище, раз подставляет собственного сына! Мне кажется, нам следует расстаться.

Антон был мрачен, отчужден. Казалось, исчезни я на полуслове, он даже не заметит. Между нами легла тень, эдакий водораздел меж параллельными мирами, в которых мы ютились с некоторых пор.

— Ну, что молчишь? Что ты решил?

— Решай сама. Как скажешь, так и сделаем…

Его слова прозвучали пощечиной и, глядя в почти ненавистный мне профиль, я тихо прошипела:

— А сам-то ты чего хочешь?

— Мне нужно время.

— Тебе нужно время, чтобы ситуация разрулилась сама? — закипела я. — Или ты хочешь, чтобы твои бабы поубивали друг друга?

— Не усложняй! — огрызнулся Антон.

— Ну что ты, дорогой, усложнить уже трудно! Должна тебя предупредить, что если к моему ребенку приблизится хоть одна тварь, я дам отмашку Митьке.

— Посиди недельку дома, приди в себя. Твоего ребенка никто не тронет, — голос Антона прозвучал глухо, я с трудом расслышала его сквозь шум шагов.

— Спасибо, благодетель, мне сразу стало легче!

На следующий день под предлогом генеральной уборки я отвезла Алису к тетке, а сама схватилась за тряпку, чтобы хоть как-то отвлечь себя от гадких мыслей. Целый день я наводила в доме порядок: мыла, стирала, убирала. Антон не звонил, и горечь всякий раз накатывала при мысли о том, что ему все равно. Казалось, он напрочь забыл о моем существовании и продолжает жить, как ни в чем не бывало, в том затхлом инертном мирке, что возвела вокруг него Амина.

Прошло два дня мучительных сомнений, и все это время я в тайне надеялась, что Антон позвонит. Ведь он, конечно, не забыл, что именно я помирила их с братом, что Элла Ильинична на моей стороне, что Амина — ужасная стерва и дрянная жена, что она изменила ему прошлым летом! Из всех магазинов я спешила домой, старалась подолгу не занимать телефон, торчала у окна, разглядывая каждую машину, и все ждала, что сейчас, с минуты на минуту раздастся звонок, и все вернется на свои места. Вернется счастливое время, когда бояться было нечего, для нас светило ласковое солнце, по венам сочилась любовь.

К середине недели я уже физически ощущала отсутствие Антона, и была готова бежать к нему по первому звонку. Когда позвонил Эльф, я с трудом сдержала разочарование:

— А, это ты, привет!

— Какой облом! — произнес он сквозь смех.

— Нет, я просто устала.

— Устала ждать?

— Просто устала.

— Я тут, неподалеку. Выходи, покатаю.

— Что-то не хочется.

— Именно поэтому и выходи. Жду тебя на стоянке!

Идти решительно не хотелось. В голове жирным червем ворочалась мысль, что я выйду из дома, а телефон оживет, и не дождавшись ответа, Антон займется другими делами и напрочь обо мне забудет, а то еще хуже: возьмет да и решит, что не судьба. Я одевалась целую вечность, буравила глазами телефон, с упорством маньяка кидалась к окну. Минут через двадцать такой дерготни я поняла, что окончательно зависла. Я шумно выдохнула, вышла за порог, последний раз прислушалась, тряхнула головой:

«По сторонам не смотреть! Никого не искать!» — приказала себе и отлепилась от двери.

Машина Эльфа стояла особняком. В открытое окно меня с любопытством изучали два карих глаза.

— Да уж, устала! — констатировал Эльф, — Садись, отвезу тебя в Бор.

Машина выкатилась на заповедную территорию, и Эльф заглушил мотор.

— Давай пройдемся, — предложил он.

Мы поднялись в горку, затем спустились к реке.

— Что выбираешь: говорить или слушать?

— Какая разница?

Мой вопрос прозвучал как-то вяло: происходившее казалось сценой из хорошо забытой мелодрамы.

— А разница в том, что слова провоцируют мысль, все ставят на свои места, помогают во всем разобраться самой.

— А, может, ты и прав, — согласилась я, — Говорить с кем-то надо…

Эльф выслушал меня и резюмировал:

— Моя девочка влюблена и увы! не в того.

— Что значит, не в того? Кто это решает?

— Только время, — ответил он.

— Значит, будем ждать.

— У меня сложилось впечатление, — с усмешкой заметил Эльф, — что твой Антон стоит в сторонке и с гордостью наблюдает за ходом сраженья.

— Он переживает за сына.

— Это самая распространенная отмазка, — скривился Эльф, — Сыну станет легче, когда в его семье закончится кошмар.

— Мать внушает ребенку, что отец его бросил, — произнесла я назидательным тоном и только тут отметила, что говорю как Антон.

— Ну, этот маневр глупых жен мне тоже известен, — улыбнулся Эльф, — Она уродует ребенка, а отец, вместо того, чтобы занять позицию и положить конец мучениям, играет на руку жене.

— Отец пытается показать сыну, что любит его и не бросит.

Похоже, я всерьез заделалась адвокатом Антона.

— Пока сын уверен в одном, — констатировал Эльф, — его матери плохо. Он подсознательно ищет сильную сторону, а находит лишь двух метущихся взрослых. Ему страшно от мысли, что под ногами трясина, и она расползается, и нет рядом силы, способной если не собрать в кучу слизь, которую они развели в собственном доме, так хотя бы подставить плечо, за которое он смог бы ухватиться.

— Что же делать? — спросила я, по-детски глядя на Эльфа.

— Тебе — жить дальше, — посоветовал он.

— Я не о себе.

— Добрая ты моя девочка, — вздохнул Эльф и обнял меня за плечо, — мужик, если только он мужик, примет боль на себя. Он честно расскажет все сыну, поговорит с одной из вас, поставит ее перед фактом, заставит уважать свой выбор.

— А если не заставит?

— Тогда он не мужик!

— Скажи, а ты бы смог? — спросила я.

— Я решаю вопросы по мере их поступления. А вот ты сама можешь вспомнить, что чувствует ребенок, когда родители тащат его в свои игры.

— Мне было паршиво.

— И это притом, что твой отец был феноменально сильной личностью, — напомнил он, — Что говорить о нас, грешных?