Суррогатная мать - Таня Карвер

Нет, это была не любовь. Или, по крайней мере, она не думала, что это любовь. Потому что любовь никогда не сравнивает. Любовь не сопоставляет свой предмет с чем-то еще. Эстер продолжала думать о последнем ребенке. Она знала, что этот младенец отличается от предыдущего, что у него свои потребности и все остальное. Несмотря на то что тот все время болел, ей все равно казалось, что он был лучше. С этим не было никаких особых проблем. Он был большим и сильным, как и положено здоровому младенцу. Но Эстер ничего к нему не питала. Почему так?

Она где-то читала, что такое иногда случается: некоторые матери не устанавливают связь со своими детьми и отвергают их. Они впадают в депрессию и ничего для них не делают. Наверное, с ней происходит то же самое. Возможно, она отвергает эту девочку. Возможно, она ошиблась, когда решила не оглядываться назад, и прошло слишком мало времени после последнего ребенка. Возможно. А может быть, ей просто стало неинтересно. Надоели все эти дети, и настало время заняться чем-то другим.

Она раздумывала над этим, глядя в экран телевизора. Показывали последние новости. Эстер внимательно следила, не скажут ли там что-нибудь еще. Похоже, что-то произошло, потому что репортер выглядел еще более серьезным, а перед камерой снова выступал приятного вида полицейский, который ей нравился. Впрочем, она не могла понять, что они говорят.

Зазвонил телефон. Эстер не любила отвечать на звонки, поэтому закрыла глаза и позвала своего мужа. Попросила его взять трубку. Он не ответил, а звонки не прекращались. Ей пришлось сделать это самой.

Она неохотно прошла через комнату и подняла трубку. Послушала.

Звонок предназначался ей. И новости были плохие.

Разговор закончился. Она положила трубку и осталась стоять. Ее как будто ударили. Нанесли удар кулаком в лицо. И этот удар не просто причинил ей боль, он пошатнул ее мир, сдвинул его со своей оси. Приходя в себя, она закрыла глаза. Затем снова открыла их. И в этот же миг мир изменился.

Голова ее кружилась, мысли путались. Она посмотрела на телевизор, продолжавший выплевывать новости. Но это казалось уже не таким важным и реальным, как то, что происходило здесь. Она почувствовала, что плачет. Она почувствовала, что кричит. Она делала и то и другое одновременно. Это разбудило ребенка и заставило появиться ее мужа.

Заткни ему рот, женщина. К чему весь этот чертов шум?

— Они взяли ее.

Кого?

— Они… они взяли ее. Они знают о младенцах. А это значит, что теперь придут за нами…

А ну-ка рассказывай.

Она рассказала ему. Рассказала все. Откуда взялся этот список, кто его составлял. Он слушал ее молча. Дурной знак.

Я знал это. Неужели ты действительно думала, что я этого не знаю? Ты считала себя очень умной, скрывая это от меня, но я все знал.

— Но почему же ты тогда ничего мне не сказал?

А зачем? Все было так, как ты хотела. И как хотел я.

— Но ведь это…

Уже не имеет значения.

Она испытывала облегчение от того, что он на нее не сердится. Но теперь это было неважно. Она чувствовала, что начинает паниковать.

— Тогда… мы должны что-то делать.

Он не ответил.

— Я говорю, мы должны что-то делать.

Снова начал плакать ребенок. Эстер не обращала на него внимания. Это сейчас было важнее.

— Мы можем убежать, — сказала она. — Уехать куда-нибудь, где они нас никогда не найдут. Возьмем с собой ребенка. Будем настоящей семьей.

Ответа не последовало.

— Ну скажи что-нибудь! Скажи, что мне делать!

Телевизор продолжал работать. Он молча уставился на экран, стараясь сосредоточиться и решить, каким должен быть следующий шаг. Новости. Перед камерой все еще говорил тот полицейский приятной наружности. Затем картинка поменялась, и появилась женщина, которую показывали прошлым вечером. Та самая, которую он встретил перед «Центром досуга». Красивая. И беременная. Он подумал, что она опять говорит то же самое, когда сообразил, что это показывают запись вчерашней передачи. Он следил за тем, как двигаются ее губы. И улыбался. В голове его уже складывался новый план.

Все охотники нуждаются в стратегическом плане. Особенно в том, что касается отступления.

Он надел шинель и вышел на улицу.

У него была своя работа.