Коллекционеры смерти - Джек Керли

Вошел Фориер, с любопытством посмотрел на меня и прошел в дальний угол. Некоторое время он изучал стену камеры Джереми, потом принялся дирижировать своим невидимым оркестром.

Интересно, что он слышит? – подумал я.

Прежде чем Дженкинс закрыл дверь, я взял из коридора свое пляжное полотенце. Когда я развернул его на полу, слегка зашуршали уже подсохшие полоски картины. Я стоял над этой странной мозаикой со скрещенными на груди руками. Фориер скосил глаза на полотенце, потом снова отвел их в сторону.

– Они пытались, убив вас, убить ваше искусство, так ведь, Трей? – тихо спросил я. – Гекскамп и его компания. Они бросили вас умирать. Но вы выжили.

Его рука в воздухе нерешительно дрогнула.

– Я знаю, что в Париже это были вы, Трей, – сказал я. – Тот самый замкнутый художник. Как человек, проведший в этой стране более тридцати лет, вы, Фориер, наверняка успели освоить английский и, возможно, знаете его не хуже своего родного языка.

Движения Фориера стали механическими, он определенно прислушивался к тому, что я говорю.

– Вы никогда лично не оскорбляли Гекскампа, его, скорее всего, унижал ваш талант. Они избили ваше тело, проломили висок, раскрошили скулу, потом украли ваши картины.

Рука Фориера дернулась к изуродованному лицу, затем безвольно упала вниз. Он закрыл глаза, словно принимая для себя болезненно важное решение. Через мгновение он подошел к остаткам изорванной картины и упал перед ними на колени.

– Сложите эти кусочки для нас, мистер Фориер, – попросила Денбери. – Я говорю по-французски. Если вы захотите поговорить… Пожалуйста, поверьте, что мы пришли сюда как ваши друзья. Нам важно услышать вашу историю. S'il vous plaît, croyez-vous que nous sommes ici comme les amis, pour entendre votre histoire.

Фориер посмотрел на Денбери и кивнул. Он принялся составлять полоски, словно выкладывая картинку-загадку.

– Marsden avait un trou dans lui.…

Фориер говорил медленно, слова давались ему тяжело, как человеку, очнувшемуся от состояния транса. Денбери переводила.

– У Марсдена внутри была дыра, и он думал, что мои картины заполнят ее.

– Je suis venu aux Étais Unis après huit mois.…

– Я приехал в Америку через восемь месяцев. Один из его монстров был из этих краев. Я оказался прав; они находились неподалеку, на ферме.

– Cet aurait été impossible simplement de marcher dedans et retirer mon travail.…

– Просто забрать мои работы было невозможно; люди, окружавшие Марсдена, разорвали бы меня на части. Поэтому я сказал Марсдену, что он великий художник, а я – жалкий муравей в его тени. Я сказал: «Марсден, Бог сберег мне жизнь, чтобы я мог приехать в Америку и поучиться у тебя». Я принес ему цветы и целовал его ноги. Они пахли так же, как сыр камамбер.

Фориер складывал фрагменты картины, и я не мог оторвать от нее глаз. Большинство полосок подходили друг к другу, и я догадался, что каждая его маска – это четвертая часть полотна.

– Je те suis renseigné sur mon art, le faisant semblant un momentané a pensé,…

– Я спросил Марсдена о моих похищенных работах «А что стало с холстом, который я нарисовал много лет назад? Он попал в хорошие руки? Могу ли я его увидеть?» Он рассмеялся и сказал, что спит на нем. Сначала я понял это как шутку, но он действительно разрезал мою картину на лоскутки, чтобы набить ими свою подушку для постели в студии. Он надругался над моей работой, он спал с ней. Грабеж и изнасилование. Более крупные работы и эскизы он выдавал за свои.

Я выразительно посмотрел на Денбери, приглашая оценить тонкое психологическое наблюдение Фориера. Он продолжал вносить порядок в хаос, добавляя более мелкие кусочки к тому, что теперь оказалось картиной площадью около квадратного метра. Были там и пробелы: то ли что-то не сохранилось, то ли было потеряно в воде.

– …une dépendance, une structure pourrissante. Marsden lavait appelé mon «stage».…

– Меня не было там, где он выставлял мои работы как свои собственные. Я должен был жить подальше от всех остальных, в развалюхе, стоявшей отдельно. Мне не разрешалось контактировать ни с кем, кроме Марсдена и… женщины. Марсден называл мое существование «интернатурой». Но постепенно я завоевал его доверие, и мне иногда даже позволяли пользоваться студией. Но я никак не мог придумать, как вызволить мою картину, чтобы этого не заметили. Потом появилась идея: папье-маше. Я использовал полоски от своей картины, чтобы дела маски, заменяя их в подушке обрывками холста и бум Я надеялся спасти мою картину от той жалкой жизни, которую она вела.