Книга судьбы - Брэд Мельцер

Глядя в окно, я вижу, как заросли меч-травы мельчают и постепенно исчезают в коричневых водах Эверглейдс.

— Лицо тут ни при чем… — вырывается у меня.

Стараясь не смотреть на свое отражение и немного отодвинувшись, я использую стекло как зеркало, пытаясь заглянуть себе за спину. Лизбет, не шевелясь, сидит сзади, внимательно наблюдая за мной и без малейшего смущения всматриваясь в мое лицо.

— Вы видели пленку, — добавляю я. — То, как я вышел из лимузина… махал толпе рукой… браво расправил плечи…

— Сейчас вы выглядите лучше. А тогда очень походили на Дрейделя.

— Видите, в этом все и дело. Когда я смотрю эту кассету… когда я вижу себя прежнего… мне отчаянно не хватает не только моего лица. Мне не хватает… нет, я скорблю… о своей прежней жизни. Вот что у меня отняли, Лизбет. Вы сами видели это: двадцатитрехлетний парнишка вышагивает так, как это свойственно только молодым и самоуверенным двадцатитрехлетним пацанам… В те времена я туманно представлял свое будущее после Белого дома — в мечтах я уносился столь далеко и высоко, что даже не мог выбрать для себя подходящую систему координат. Весь этот чертов мир лежал у моих ног, и я чувствовал, что в нем возможно все. Это было очень заманчивое ощущение, вы не находите? И я бежал, бежал и бежал в этой гонке, пока в один проклятый день какой-то дурацкий рикошет… — Подбородок у меня начинает дрожать, но за столько лет я научился стискивать зубы, чтобы это было не так заметно. — Я вдруг обнаружил, что мне больше некуда бежать… что я застрял здесь, на полпути. — Ага, подбородок больше не дрожит. Слабое утешение. — Вот так я и живу. На полпути в никуда.

В отражении я вижу, как Лизбет заправляет за ухо выбившуюся рыжую прядку.

— Вы прошли намного больше, чем полпути, Уэс.

— Вы говорите так, потому что я приношу президенту его диетическую кока-колу и знаю, кого из своих друзей он ненавидит? Рого твердит мне это уже много лет, но у меня не хватало смелости выслушать его. Предполагалось, что Белый дом станет стартовой площадкой. Вместо этого он превратился для меня в последний пункт назначения. Вы представляете, кем надо быть, чтобы позволить так поступить с собой?

— Наверное, тем же, кто удовлетворился должностью ведущей колонки местных светских сплетен. Хотя я мечтала поразить мир рискованными, потрясающими журналистскими расследованиями.

Впервые с момента, как мы оторвались от посадочной площадки, я отворачиваюсь от окна и смотрю на Лизбет.

— Это совсем другое дело, — не слишком уверенно заявляю я.

— Вовсе нет, — вспыхивает она. — Вы видели мою клетушку… со всеми этими письмами на стенах…

— Это ведь письма к вашему отцу.

— Нет, не к нему, а о нем. Эти письма… они как доказательство, Уэс. Доказательство того, что на этой работе вы можете изменить чью-то жизнь к лучшему. Доказательство того, что журналистика обладает силой и властью. А что я сделала с этой силой и властью? Я впустую трачу дни, пытаясь наскрести двадцать дюймов сплетен о местных разводах, закулисных клубных интригах и завсегдатаях заведения Мортона, сидящих за паршивыми игорными столами и грызущих ногти от нетерпения. Когда я соглашалась на эту работу, то обещала себе, что это всего лишь на год или два, пока я не начну зарабатывать достаточно, чтобы самостоятельно покупать корм для своих кошек. Это было семь лет назад, Уэс, — с горечью заканчивает она. — И знаете, что самое плохое?

— Что вы отказались от своей мечты?

Она отрицательно качает головой.

— Нет. То, что я могу уйти в любое время.

Я смотрю на нее, и она смущенно трет веснушки на щеке.

— Это совсем другое дело, — упрямо говорю я, снова отвернувшись к окну. — Я стремлюсь пройти по улице так, чтобы на меня не обращали внимания. Вы же, по крайней мере, остались той, какой были всегда.

Она ерзает в кресле, и кожаная обивка протестующе скрипит.

— Мой отец говорил, что Господь везде делает щелочки. Именно так на землю проникает свет.

— Знаете, ваш отец позаимствовал это выражение из старой песни Леонарда Коэна.

— От этого оно не становится менее справедливым.

Я гляжу в окно на бескрайнее море водорослей — их приглушенные зеленые и коричневые тона смотрятся в воде, как пряди мокрых волос. Примерно на сотню футов ниже, прямо под нами, по небу плывет стайка белых птиц.

— Это цапли? — спрашивает Лизбет, тоже глядя в окно.

— Белые цапли, — уточняю я. — У них черные заостренные клювы.

Глядя на птиц, я вспоминаю о Лоло и думаю, что ей бы очень понравился такой вид. Потом напоминаю себе, что она не умеет летать. Просто потому, что у нее подрезаны крылья.

Вот уже второй раз я отрываюсь от окна и смотрю на Лизбет. Вся шея у нее усыпана веснушками цвета жженого сахара.

— Вам в самом деле настолько не нравится ваша работа? — спрашиваю я ее.

— В прошлом месяце я не пошла на десятилетие нашего школьного выпуска, потому что в маленькой биографической ссылке в программке меня именовали «королевой сплетен». Я знаю, что это глупо… но у меня не хватило мужества показаться бывшим одноклассникам.

— Вспомните об этом, — говорю я и поворачиваю голову, чтобы она могла хорошенько разглядеть мои шрамы.

— О боже, Уэс, вы же знаете, что я не это…

— Я знаю, — останавливаю я ее и улыбаюсь своей самой лучшей улыбкой. Как обычно, правая сторона моего рта остается неподвижной. Но впервые в жизни, когда левая половина моего лица взмывает к крыше геликоптера, мне почему-то кажется, что этого вполне достаточно.