«Крысиный остров» и другие истории - Ю Несбе

— Ты сам к ним пошел?

— Я предложил заказ, да, и цену, на которую, как я знал, они согласятся.

По всему телу выступил пот, как будто организм решил, что избавление от жидкости повысит мои шансы на выживание.

— Но зачем… это все? Мог бы просто меня на пешеходном переходе пристрелить.

— У нас ведь есть бюджет на нечто позамысловатее пули, и это нечто эхом прокатится по всей отрасли. Все-таки приобрести репутацию…

— Зачем?!

Заорав, я увидел, что мальчишка испуганно таращится на меня. На другом конце линии стало тихо, но я буквально слышал, как Греко довольно улыбается.

— Зачем? — повторил я, стараясь сдерживаться.

— Тебе ли не знать. Ты же Королеву трахаешь, да еще и психолог.

— Ревность — неужели все так просто?

— О, но ревность — вещь непростая, Лукас. Видишь ли, после того как ушла Юдит, у меня началась небольшая депрессия. Так я попал к психологу, который сказал, что, помимо депрессии, я страдаю нарциссизмом. Не знаю, страдают ли от высокой самооценки, но я ему сказал, что пришел за антидепрессантами, а не за сраным диагнозом, который связан совсем с другими вещами.

Я промолчал, но то, что рассказал Греко, — классический случай нарциссизма, эти люди не признаются себе в наличии расстройства личности и не обращаются к врачам. Типично, что с этой частью населения размером в полпроцента мы, сотрудники сферы здравоохранения, сталкиваемся именно при депрессиях.

— Но этот идиот не остановился, — вздохнул Греко. — До того как я его пристрелил, он успел рассказать мне, что характерная черта нарциссов — крайне развитое чувство зависти. Как у первого нарцисса в литературе, Каина. Этот парень из Библии, ну ты знаешь, убил своего брата из ревности. Ну вот там я кратко описан.

Я не знал, шутил ли он насчет того, что пристрелил психолога, но спрашивать не собирался. Как и обращать его внимание на бессмысленность мести за то, что, как тебе известно, нельзя вернуть. Наверное, потому, что именно этим я сам и занимался.

— Теперь понятно, Лукас? Я жертва расстройства личности, а потому мне хочется, чтобы ты страдал. Прости, я мало что могу с этим поделать.

— Я каждый день страдаю, Греко. Бога ради, убей меня и отпусти мальчишку.

Он трижды поцокал языком, как учитель, когда ученик делает на доске арифметическую ошибку.

— Умереть легко, Лукас. А твои страдания постепенно утихают. Королева — хорошее лекарство, разве нет? Ладно, я хочу видеть, что у тебя снова вскрылась рана. Хочу видеть, как ты дергаешься у меня на вилке. Хочу, чтобы ты попытался спасти мальчишку. И у тебя снова ничего не получилось. Когда твой сын отравился дымом, ты повез его в больницу, но опоздал, насколько я слышал.

Я не ответил. Когда мы посреди ночи почувствовали запах дыма и прибежали в спальню, где рядом с тлеющим ночником лежал Беньямин, он уже не дышал. Я ехал как можно быстрее, но вожу я не быстро, а больница находится слишком далеко — я, как всегда, был конем не на той стороне шахматной доски.

— Голосовые связки мальчика, — сказал я, и мне пришлось сглотнуть, — ты изуродовал?

— Чтобы он был больше похож на твоего сына. Так что, когда ты говоришь про Бога, обращайся к тому, из-за которого твоя жена родила немого сына.

Я посмотрел на мальчика.

Где Греко его взял? Наверное, в трущобах на окраине города — там, где исчезновение мальчишки не наделает много шума.

— Я могу из окна выброситься, — сказал я. — И игра закончится.

— Тогда внутренности мальчишки разъест газ.

— Газ?

— Простое нажатие кнопки.

Греко поднес к камере маленький пульт дистанционного управления:

— Химики одного картеля кое-что новенькое придумали. Разновидность иприта, который медленно разъедает слизистые оболочки. Это очень больно, может несколько часов длиться. Прежде чем погибнуть от кровотечения, ты выблевываешь собственные внутренности.

Я оглядел квартиру.

— Забудь, Лукас, он пойдет и через потолок, и через стены — тебе это не остановить. Ровно через час я нажму кнопку запуска. Шестьдесят минут, Лукас. Тик-так.

— Сюда пожарные едут, и они услышат, как мы кричим.

— Пожар уже потушен, Лукас. На полу из огнестойкого материала был лишь тонкий слой спирта, ну и плюс горящий холодильник. Никто не придет. Поверь, вы одни.

Я ему поверил. Посмотрел на часы и покашлял.

— Мы все одни, Греко.

— Ну, по крайней мере, мы с тобой теперь одни, раз ее у нас обоих отняли.

Я снова посмотрел на лицо Гая Фокса. «Ее у нас отняли». О чем это он?

— Прощай, Лукас.

Связь прервалась. Я пялился в черный экран. Предметы замерзают с внешней стороны, но ощущаемый мной холод шел изнутри и распространялся наружу. Не мог же он?.. Нет, наверняка он пытается сделать так, чтобы я в это верил. Но зачем? Чтобы я бросился звонить Юдит, проверяя, в безопасности ли она, а он смог отследить сигнал и выяснить, где она скрывается? Нет, он так много знал, что должен был знать и еще кое-что: мой телефон — так же, как и его собственный, и мобильный Юдит, — делает произвольный выбор среди крупной сети спутников картеля и частных вышек мобильной связи, поэтому сигнал невозможно отследить.

Я буравил взглядом потолок и стены. Смотрел на часы, на секундную стрелку, суровую и неумолимую, двигавшуюся вперед. Пытался мыслить здраво, прикинуть следующий шаг, но было невозможно понять, рационально ли работает мой мозг: точно так же альпинист, покоряющий Эверест, знает, что на высоте, где мало кислорода, ослабевает способность оценивать ситуацию и толку от этих сведений никакого. Замешательство есть замешательство.

Шестьдесят минут. Нет, пятьдесят девять.

Мне надо узнать.

Я набрал ее номер, и пока ждал, мое сердце дико колотилось. Один гудок. Два гудка. Ответь. Ответь! Три гудка.