Безмолвие - Джон Харт

– Сны о болоте – редко просто сны. Ты видишь другие?

– Может быть. Не уверен.

– Возьми. – Старуха протянула ему вторую самокрутку. – Выкури вечером, потом возвращайся сюда.

– Я же сказал, что не курю.

– Тогда сделай с ней чай. Неважно. Главное, что она поможет тебе увидеть сон.

– Все, что мне нужно, это правда.

– Конечно. Но, как я уже сказала, кошмары это или видения, сны о болоте редко просто сны.

* * *

Ту ночь Джонни проводил в хижине и на эксперимент решился, когда было уже поздно. Ни старухе, ни содержимому сигареты он не доверял, однако же в конце концов поймал себя на том, что сидит на кровати с кружкой, содержимое которой пахнет как вареная глина, и вкус имеет примерно такой же. Вот что сделало с ним отчаяние и страх из-за потерянных дней. Допив чай, Джонни вытянулся на кровати и попытался успокоиться и уснуть. В большинстве случаев все получалось просто: несколько глубоких вдохов и плавное соскальзывание. Но сейчас он нервничал, ворочался и крутился и в конце концов вышел и улегся под звездным небом, на мох и папоротники. Было тепло и тихо, и Джонни представил небо как нечто огромное и тяжелое. Он смотрел словно сверху вниз и видел себя лежащим на траве. Земля поворачивалась, и он был пульсом, еще одним дыханием, пятнышком на зеленом. Мох под ним принял его форму и держал ее. Звезды померкли, и Джонни медленно плыл. Он был мужчиной и мальчиком, вспышкой мысли за мгновение до рождения. В какой-то миг перед ним мелькнули глаза отца – и глаза деда в сумраке за ними. Он был Джонни Мерримоном – Джоном, – одним из череды мужчин, которые сотворили и его самого. Одно лицо… другое…

Он падал в темноту.

В сон.

* * *

Страх навалился, как только он открыл глаза. Она умирала, его чудесная жена. Там, где он прикасался к ней, жар обжигал кожу. Никто еще не видел такой лихорадки: ни среди родных, ни среди рабов; ни даже доктор из-за реки, который сказал, что теперь остается только молиться.

Наклонившись, он прижался щекой к ее щеке и ощутил жар, сжигающий ее заживо. Она застонала от прикосновения, но он не отстранился и положил ладонь на ее раздувшийся живот, в котором жил их ребенок.

– Принесите еще льда.

– Ледник пустой.

Он поднял голову. Рабы тоже плакали. Они любили Мэрион так же, как он. Красивую и добрую, ее любили все. Ей было девятнадцать.

– Полотенца. Принесите влажные полотенца.

Две женщины бросились за полотенцами. Джон взял жену за руку. Он владел сорока тысячами акров земли – и продал бы все, чтобы только видеть ее здоровой. Они играли вместе в детстве, и он любил ее с тех пор, как ей исполнилось тринадцать лет. Он был старше на два года, но в тот день она первой дотронулась до его руки. «Когда-нибудь мы поженимся», – сказала она, и он навсегда запомнил, какими серьезными стали ее веселые глаза. Тогда он впервые увидел, какой женщиной она станет. Она всегда была мудрее и сильнее.

– Джон…

Выдох. Такой горестный звук.

– Я здесь, Мэрион. Рядом.

– Воды…

Он приподнял ее голову, поднес к губам чашку. Она отпила совсем немного… закашлялась. Джон промокнул потрескавшиеся губы, убрал упавшую на лицо прядку волос. Чахлая… бледная… Только лихорадка румянила кожу. Только лихорадка. Он хотел сжать ее руку, но боялся, что кожа порвется и сломаются кости. Вот уже третью неделю ее засасывал водоворот жара и бреда. Сколько дней прошло с тех пор, как она говорила с ним? Сколько жутких ночей?

– Ребенок…

– Да. У нас будет чудесный ребенок, вот увидишь. Ты поправишься. Все будет хорошо.

Она сдвинула его руку на живот.

– Возьми его…

– Доктор скоро…

– Некогда.

– Мэрион…

– Важен только ребенок. – Она моргнула. – Только ребенок…

Он поцеловал ее в лоб, горячий, как плита.

– Джон…

– Я здесь.

– Если будет мальчик… – Ее губы шевельнулись, но сил уже не осталось. – Это нужно сделать сейчас. Пока я не струсила.

– Не могу.

– Да.

– Любовь моя…

Она молила глазами, и у Джона задрожали руки. Он снова поцеловал ее, и кто-то вложил нож ему в ладонь…

* * *

Джонни проснулся под светом звезд, переполненный эмоциями, которых не знал раньше.

В нем жили двое.

Двое мужчин.

Прошел час, а он все еще плакал.