Смертельный эксперимент - Джон Локк

Эва Ле Саж оказалась настоящей куколкой. При росте в пять футов[79]она весила, казалось, не больше, чем моя левая рука. И ее лицо, и все остальное было настолько утонченным, что выглядело очень хрупким. У нее были кошачьи глаза миндального цвета, тронутые сединой волосы и голос юной девочки, в котором все еще слышался легчайший русский акцент. Когда я посмотрел на нее с близкого расстояния, то не смог заметить никакого сходства с Тарой Сигель, разве что рост и общее сходство лиц. Если Дарвин хотел вместо якобы умершей Тары представить труп Эвы, то нашим людям пришлось бы попотеть, чтобы сделать ее хоть немного похожей. Мне пришло в голову, что, возможно, за последние несколько лет Эва значительно изменилась, а Дарвину об этом не доложили.

Мне было интересно, сделала ли Калли хоть что-нибудь для того, чтобы изменить вес и внешний вид Эвы. Полкапли мышьяка раз в неделю могли превратить ее фигуру в ту, какой она была сейчас.

Калли, которая следила за мной, как ястреб, заметила, как пристально я рассматриваю Эву, и поняла, о чем я думаю. Она чуть заметно покачала головой. Это было напоминание, что я нахожусь на ее территории и что моя жизнь в ее руках. Я кивнул в ответ, надеясь, что она поймет: это не мое дело, все прекрасно.

Мы находились в роскошном кондоминиуме Калли и Эвы, чьи окна выходили на Стрип. Цена таких гнездышек начинается где-то от двух миллионов, но, осмотрев дизайн, мебель и ремонт, я решил, что они заплатили за него никак не меньше трех.

Оказалось, что Эва – великолепный повар. Она приготовила прекрасный обед из четырех блюд, такой, при котором к каждому новому блюду надо было подавать соответствующее вино. Каждый раз, когда я говорил Эве комплимент, Калли вся светилась от гордости. Было ясно, что Эва – ее самое большое сокровище…

Зазвонил мой телефон. Я посмотрел, кто звонит, извинился и вышел в холл.

– Что случилось, Сал?

– Ты читал сегодняшние газеты?

– Какие?

– Местные, из Цинциннати.

– Я сейчас в Вегасе, Сал.

– Это твои проблемы. В любом случае в сегодняшних газетах напечатали, что какой-то – как это называится? – аноним передал стипендию в размере двухсот тысяч долларов детям Мирона Голдштайна, чтобы те смогли учиться в Дартмуте.

– И что?

– Если ты еще не знаешь, то Голдштайн – это тот самый мужик, которому несколько дней назад перерезали горло на одной из площадок для отдыха здесь, в Цинциннати.

– И что?

– И что ты по этому поводу думаешь?

– Думаю, что его дети предпочли бы, чтобы их отец был жив.

– Мои так не думают, – заметил Сал.

– Не прибедняйся. Я уверен, что твои дети тебя любят.

– Но еще больше они любят деньги, секс и наркотики.

– Но ведь ты тоже есть где-то в этом списке.

– Ага. Где-то я тоже есть, – сказал он, немного подумав.

– Так вот, постарайся там и оставаться, Сал. В этом-то весь секрет.

Я разъединился. Девушки уже были на кухне.

– Давайте я помогу вам мыть посуду, – предложил я.

– Только не это, – сказала Эва. – Идите с Калли в кабинет и поболтайте там. А я присоединюсь к вам, как только закончу.

Калли проводила меня в кабинет.

– Ну и?.. – спросила она.

– Эва просто прелесть.

– Я же тебе говорила.

– Говорила. Послушай, Калли, если вы хотите пообжиматься прямо передо мной, так не сдерживайте себя; имей в виду, я не прочь.

– Пообжиматься? О боже мой!

Я посмотрел на нее. Может быть, Эва и очаровательна, но Калли не имеет себе равных. Она была одета в полосатые штаны с высоким поясом и пуловер с V-образным вырезом и короткими рукавами. Волосы у нее были в беспорядке, и от них исходил какой-то электрический свет. На кресло рядом с ней была небрежно брошена синяя диоровская сумка с ремнем на крупной пряжке. Руку Калли украшал теннисный браслет[80]с бриллиантами.

– Похоже на то, что эти последние три года без меня ты совсем неплохо зарабатывала, – заметил я.

– Одинокой девушке приходится крутиться, – ответила она и замолчала. В ее глазах появилось что-то неуловимое, и выражение ее лица слегка изменилось.

Я был вне игры больше трех лет, поэтому мои рефлексы должны были притупиться. Может быть, они действительно чуть хуже, чем в мои лучшие дни, но инстинкт меня никогда еще не подводил.

– Ты думаешь о чем-то, о чем не хочешь говорить мне, – сказал я.

– Да.

Калли встала, подошла к окну и стала около него спиной ко мне. Я не торопил ее. Со своего места я мог видеть только небо, в котором отражались сполохи рекламы казино, поэтому вместо того, чтобы смотреть в окошко, я сосредоточил взгляд на безукоризненной попке Калли. Мне показалось, что это гораздо интереснее того, что я могу увидеть на улице. Три года назад я давал ей твердую десятку в своем рейтинге, но за эти годы она умудрилась стать еще красивее.

Наконец Калли повернулась ко мне лицом.

– Кэтлин, – сказала она.

– А что с ней такого?

– Они назначили дату свадьбы.

Это известие не должно было произвести на меня такой эффект. То есть, я хочу сказать, я уже знал, что они помолвлены. Однако у меня в голове неожиданно зазвучали слова Кимберли. Кэтлин заслуживает того, чтобы знать. Может быть, я и не лучший кандидат в мужья, но три года назад она выбрала меня, прекрасно зная, что на свете существуют мужчины лучше меня. И Эдди заслуживала лучшего отчима, но что, если ей был не нужен лучший в мире отчим? Может быть, я был нужен Эдди со всеми своими недостатками? Короче говоря: Кэтлин имела право выбрать.

Последнее, что я услышал от Калли, когда уходил, было:

– Если ты все еще хочешь Кэтлин, то поторопись.

А мои последние слова, которые я сказал Калли, были:

– Помнишь, когда ты была ребенком, после того, что с тобой случилось, ты часами смотрела на то окно?

– Конечно.

– Ты все пыталась понять, как переплетаются деревянные части рамы, из которых она была сделана.

Калли согласно кивнула.

– Ты еще говорила, что думала, что если тебе удастся это понять, то это будет тем якорем, зацепившись за который ты сможешь заново построить свою жизнь.