Шифр Шекспира - Дженнифер Ли Кэррелл

В природные врата и ходы тела

И свертывает круто и внезапно,

Как если кислым капнуть в молоко,

Живую кровь[35].

Я моргнула и сделана глубокий вдох. Все сходится. Максин и доктор Сандерсон тоже умерли быстро, без признаков борьбы. Необычно для женщины при утоплении или мужчины, закалываемого в общественном месте. Значит, они уже умирали, когда их… как бы это назвать? Вводили в образ? Готовили к выходу? Меня разобрала злость.

— Этот убийца одной Роз не ограничился.

— Я так и понял. Прости. Хотя, если ты в силах со мной поделиться, я буду рад тебя выслушать.

Мы все больше углублялись в центр Лондона, пока я вводила сэра Генри в курс дела — письмо за письмом, смерть за смертью, до убийства доктора Сандерсона.

— Цезарь, — тихо произнес он.

— Вот что было у него в руке. — Я передала ему последнее письмо Офелии. Сэр Генри начал читать, и его лицо стало каменеть на глазах от растущей неприязни.

— Значит, мисс Бэкон была права? — резковато, с сомнением переспросил он, оторвав взгляд от бумаги.

— Так считала Офелия.

— Права — черта с два, — процедил он. — Только не говори мне, что принимаешь это всерьез.

Я потерла лоб двумя пальцами.

— Три человека погибли, и я сама дважды чудом спаслась. Да, я принимаю это всерьез.

— Конечно. — Тон сэра Генри смягчился до покаянной робости. — Извини, сглупил.

— Вместе с письмом она послала вот что. — Я протянула ему брошь, которую мертвый доктор Сандерсон сжимал в кулаке.

— Точь-в-точь как та, что дала тебе Роз?

Я кивнула:

— Оригинал. Должно быть, Роз купила одну из копий, которые продаются в сувенирной лавке «Фолджера», — видимо, чтобы вывести меня к письму. Теперь мы знаем, что она читала его — фраза «яковианский magnum opus» как будто заимствована оттуда.

Сэр Генри пристально рассмотрел брошь и перевернул тыльной стороной, после чего поднес к свету, сдвинул очки на лоб и прикрыл левый глаз.

— Эту ты нашла в руке доктора Сандерсона?

— Да.

— А не позволишь теперь взглянуть на вторую, что дала тебе Роз?

Я нехотя расстегнула куртку и открепила брошь, все еще хранящую мое тепло. Отдав мне оригинал, сэр Генри взял копию, слегка взвесив на ладони. Потом перевернул и стал так же кропотливо изучать.

— Точно, я это запомнил, — сказал он через несколько мгновений, опуская брошь. — Либо ты их перепутала, либо Роз прихватила кое-что из чужой собственности. Смотри. — Он указал наряд крошечных значков, выдавленных на золоте с изнаночной стороны. — Видишь клеймо? У нас все изделия подобного веса должны маркироваться. Три пшеничных снопа — знак Честерской пробирной палаты. Однако она давным-давно закрылась, пожалуй, еще до твоего рождения. Я сразу сказал, как только ты ее развернула: вещица, возможно, викторианской эпохи. — Он отдал брошь мне. — Не подделка под старину или стилизация, а оригинал. Зато вторая — современная штамповка. На ней никаких знаков нет. Значит, либо она не из золота, либо не из Британии. Скорее всего и то и другое.

Я уставилась на две броши-близняшки, одну в правой руке, вторую — в левой.

— Но зачем Роз понадобилось ее красть?

— Едва ли у профессоров принято воровать экспонаты… хотя она постоянно пренебрегала правилами. Давай-ка лучше еще раз посмотрим на письмо.

Мы втроем, сидя на заднем сиденье, согнулись над листком бумаги. Дух его был, по сути, тем же, что в письме Джему, хотя и не столь восторженный, словно с годами из Офелии выветрились и задор, и беспечность. «Мы согрешили против Бога и человека». Как это понимать?

«Вот почему я вернула все по местам, насколько было возможно: иные двери оказались замурованы. То немногое, что осталось, похоронено в моем саду. И все же к истине ведет много путей. Наш яковианский magnum opus, с 1623-го, — лишь один из них. Шекспир указывает на другой».

— А-а, — протянул сэр Генри. — Так поэтому вам нужен Вестминстер?

Я кивнула.

— Умница! Придумано гениально.

— Будь я умницей, мы бы уже ехали в сад Офелии с заступами. Я вам говорила, что она росла в Хенли-ин-Арден, недалеко от Стратфорда? Ее отец держал приют для умалишенных, в котором лечили Делию Бэкон.

— Офелия, — завороженно произнес сэр Генри, точно догадавшись о чем-то.

— Знаю. Не самое подходящее имя для дочери психиатра. Можно подумать, он искушал судьбу. Интересно, сохранился ли ее сад в Хенли и целы ли доказательства, о которых говорится в письме?

— Он у тебя в руках, — сказал сэр Генри.

— Кто — «он»?

— Ее сад.

Я посмотрела на брошь, которую дала мне Роз, — цветы на черном, как ночь, фоне: ажурные кисти белого, желтого и лилового тонов. «Вот розмарин, это для воспоминания; а вот троицын цвет, это для дум». Голубки, рута, укроп, маргаритки, увядшие фиалки. Цветы Офелии.

Моим пальцам вдруг стало жарко.

Сэр Генри взял брошь и перевернул. Порывшись в кармане второй рукой, он вытащил перочинный ножик, раскрыл его и стал осторожно пробовать тыльную часть броши на поддев. И вот с тихим «щелк» золотой овал целиком отскочил на петлях, как у медальона. Сверкнул язычок пламени. Внутри была спрятана миниатюра — портрет молодого человека.

— Хиллиард, — благоговейно прошептал сэр Генри. Я едва смела дохнуть. В эпоху английского Ренессанса Николас Хиллиард и Шекспир были явлениями одного порядка, только первый творил маслом.

Натурщик был изображен полуодетым, в просторной батистовой блузе с незастегнутым кружевным воротником. У него были короткие светлые волосы, ухоженные усы и бородка, а в ухе сверкала рубиновая серьга-крестик. Глаза юноши светились мягким умом, а брови были приподняты, словно он только что изящно сострил и теперь наблюдает, уловил ли собеседник смысл шутки. На шее висела длинная золотая цепь с кулоном, который он держал в руке. Фон — языки пламени, — казалось, мерцал и потрескивал.

— Кто он? — выдохнула я.

Сэр Генри указал на темную окантовку из букв по левой кромке миниатюры: «Но лета твоего нетленны дни».

— Узнаешь строчку? — спросил он неожиданно глухим голосом.

Я кивнула. Она принадлежала одному из известнейших сонетов — тому, что начинался словами «Сравнит ли с летним днем тебя поэт? Но ты милей, умеренней и кротче».

Сэр Генри прокашлялся, и его чудный голос заполнил салон:

Но лета твоего нетленны дни,

Твоя краса не будет быстротечна,

Не скажет смерть, что ты в ее тени,

В моих стихах останешься навечно.