Белая дорога - Джон Коннолли

— Боже! Дуайт, да что с тобой? — сокрушенно спросила она. — Опять, что ли, снится?

Энсон, глотнув пересохшим горлом, пытался унять сердцебиение, но при этом безудержно вздрагивал, чеша себе почем зря голову и руки.

Надо же, опять тот же сон, вторую ночь кряду: как будто по нему кишмя ползают, кусают пауки, а он лежит связанный в грязной ванне где-то посреди леса. Изжаленная кожа начинает гнить и отпадать кусочками, оставляя сероватые рытвинки. И все это время на него откуда-то из тени взирает странный человек — изможденный, с рыжими волосами и тонкими длинными пальцами, белыми-пребелыми. Человек этот явно мертв: лунный свет освещает изуродованный череп, кровь на лице. И вместе с тем он с нескрываемым, поистине живым вожделением смотрит, как его питомцы кормятся своей беззащитной жертвой.

Энсон упер руки в бедра и яростно потряс головой.

— Да ложись ты уже спать, Дуайт, — устало взмолилась жена, но он не сдвинулся с места, и она, секунду-другую подождав, с разочарованным видом повернулась к нему спиной и притворилась спящей.

Энсон потянулся к ней, но передумал. Гладить ее не хотелось. А той, которую хотелось, не было.

Мари Блэйр позавчера исчезла, когда шла домой с работы, из закусочной. Пропала, и ни слуху ни духу. Энсон какое-то время втайне ждал, что к нему с расспросами нагрянет полиция. О его отношениях с Мари никто не знал, да и знать не мог, хотя нельзя было сбрасывать со счетов, что она проболтается кому-нибудь из своих подружек-дурочек, которые, если полиция к ним наведается, переведут стрелки на него. Однако пока было тихо. Жена чуяла, что Энсон ходит сам не свой, но ни о чем не спрашивала; оно и к лучшему. Тем не менее из-за девчонки он переживал. Хотел, чтобы она вернулась — понятно, не только ради того, чего ему от нее надо, но и так, вообще.

Оставив неподвижную жену, Энсон спустился на кухню. Лишь открыв дверку холодильника, где стояло молоко, он ощутил вдруг спиной приток прохладного воздуха и почти одновременно услышал, как стукнула по косяку дверная сетка от комаров.

Кухонная дверь была распахнута — может, ветер? Хотя откуда. Айлин укладывалась после него, а она обычно проверяет все замки на дверях. Уж кто-кто, а супруга у него не из забывчивых. Странно, почему они не услышали стука раньше; Энсон всегда спал чутко и просыпался от малейшего шороха. Он аккуратно поставил пакет молока и вслушался: в доме тихо, ни звука. Лишь снаружи доносились шептание ветра в деревьях и отдаленный шелест машин.

Наверху в тумбочке Энсон держал «смит-вессон». Может, сходить взять? Да ладно. Вместо этого он вынул из подставки нож для разделки мяса и, прошлепав к двери, посмотрел направо-налево: не караулит ли кто снаружи. Конечно нет. Тогда Энсон вышел на крыльцо и оглядел пустой двор. Впереди был аккуратный газон, обсаженный деревьями, чтобы дом не был виден с дороги. Светила луна, подчеркивая линии дома, придавая ему очертания замка.

Энсон ступил на траву.

У ступеней крыльца кто-то поднялся; его поступь скрадывалась шумом ветра, а силуэт — черной тенью дома. Энсон не улавливал его присутствия вплоть до того момента, когда он был схвачен за руку, а по горлу одновременно полоснуло что-то нестерпимо острое; с приступом боли он увидел, как в ночной воздух жгутом метнулась его кровь. Нож выпал, рука теперь бессмысленно прикрывала рану на шее. Затем подкосились ноги, и он рухнул на колени, а кровь пошла медленней, словно оттягивая момент кончины.

Он поднял глаза и увидел перед собой Сайруса Нэйрна, который что-то протягивал на ладони. Это было колечко с гранатом, которое Энсон подарил на пятнадцатилетие Мари; он бы узнал и так, даже не будь оно на отрезанном указательном пальчике.

Сайрус Нэйрн, обогнув умирающего в судорогах Энсона, пошел к дому. На ноже поигрывал лунный свет, а Нэйрн мыслями был уже там, в спальне, где лежала Айлин. Он думал о ней и о местечке, которое для нее заготовил.

А в Томастоне, у себя в камере, закрыл наконец глаза старик Фолкнер и забылся глубоким сном без сновидений.