Белая дорога - Джон Коннолли

— Хочешь, чтобы Терею еще проблем приплыло? Он уже и так хлебнул под завязку.

— Не беспокойся. Мне только поговорить.

— Тогда давай сюда двадцатку, иди наружу и жди там сзади. Он скоро подойдет.

Секунду-другую я вглядывался ей в глаза: не лжет ли. Так толком и не поняв, руку я все же убрал. Моментально хапнув купюры, путана сунула их себе в лифчик и была такова. Я видел, как она перемолвилась с барменом и скрылась за дверью с надписью «Только танцоры и гости». Я догадывался, что там может быть: облезлая гримерка, ванная с вырванным замком, еще какая-нибудь комнатка, где из мебели лишь пара продавленных кресел да шкафчик с презервативами и коробкой салфеток. Не такая уж, наверное, эта баба и сметливая.

Стриптизерша на сцене закончила свой показ и, подобрав разбросанное белье, направилась в бар. Бармен объявил следующую исполнительницу, и место на пятачке заняла невысокая темноволосая девчушка с желтоватой кожей. На вид ей было лет шестнадцать. Какой-то пьяница восторженно завопил под призывные стоны вездесущей Бритни Спирс. Опять хит сезона: и откуда что берется.

Снаружи накрапывало; капли дождя делали зыбкими очертания машин и краски неба в отражениях луж. Я обогнул строение и оказался возле мусорки, где рядом стояли пустые кеги и штабель стеклотары. Заслышав сзади шаги, я обернулся и увидел мужчину, по виду явно не Терея: под метр девяносто, плечистого, с бритой заостренной маковкой и мелкими глазками. Ему было лет тридцать. В левом ухе золотисто поблескивала серьга, а на толстой клешне — обручальное кольцо. Остальное терялось под мешковатой синей футболкой и серыми трико, тоже мешком.

— Кто бы ты ни был, у тебя десять секунд, чтобы свалить, — сказал он. — Тут я хозяин.

Н-да. Надо же: дождь, а я без зонта. И даже без плаща. Торчу возле убогого стрип-бара, да еще выслушиваю угрозы от какого-то альфонса, который наверняка бьет женщин. Ну что же делать, тем более при таких удручающих обстоятельствах?

— Энди, — воскликнул я, — ты меня разве не помнишь?

Он озадаченно нахмурился. Я же, непринужденно подойдя и даже разведя руки, мгновенно саданул ему ногой в пах. Он не издал никакого звука, лишь втянул со свистом воздух и повалился, ткнувшись головой в асфальт. И заблевал.

— Ну вот, теперь не забудешь.

На спине под футболкой угадывался пистолет, который я вынул. «Беретта». Ух ты, никелированная; похоже, ни разу не пользованная. Я бросил ее в бак, после чего помог Денди Энди подняться на ноги и прислониться к стенке. Лысую макушку ему кропили дождевые капли, а коленки трико набухли и отвисли от грязной воды. Более-менее очухавшись, он уперся в них руками и исподлобья посмотрел на меня.

— Что, еще раз вмазать хочешь? — спросил он шепотом.

— Нет, — ответил я. — Эта штука срабатывает только раз.

— А на бис у тебя что?

Я вынул из кобуры солидный «смит-вессон» и дал ему хорошенько рассмотреть.

— Вот тебе и бис, и занавес. И финита ля комедия.

— А-а, крутован с большой пушкой.

— Он самый. Смотри на меня.

Он хотел было распрямиться, но передумал: береженого бог бережет. Так и стоял в три погибели.

— Слушай, — обратился я к нему, — все не так уж и сложно. Я делаю свое дело и ухожу.

— Тебе Терея? — помедлив с ответом, выдавил наконец Денди Энди.

Неужто я в самом деле так его припечатал?

— Терея, — подтвердил я.

— И все?

— И все.

— И ты уходишь с концами?

— Может статься.

Вдоль стены он проковылял к задней двери, открыл, и в нее как в пробоину хлынул ражий музон. Сам Денди Энди, судя по всему, хотел нырнуть внутрь, но я остановил его, свистнув и поиграв «смит-вессоном».

— Кликни его, а сам сходи погуляй, вон туда. — Я указал стволом на тупиковую часть Питтсбурга, где начинались травянистые пустыри и невзрачные склады.

— Так дождь же.

— Перестанет.

Денди Энди, недовольно поведя головой, гаркнул в темень дверного проема:

— Терей, слышь?! Дуй сюда!

Он придержал дверь, давая протиснуться худому, негритянски курчавому мужчине с темно-оливковой кожей. Конкретную расу угадать было невозможно, хотя резкие черты выдавали принадлежность к одной из тех странных этнических групп, которые изобиловали на Юге: не то мулат-креол, не то африканец с примесью европейца — словом, из тех «вольных цветных», что сочетали в себе гены и негров, и индейцев, и британцев, и даже португальцев, да еще каких-нибудь турок, чтобы окончательно все запутать. Из-под белой майки проглядывали тонкие, но мускулистые руки и развитая грудь. На вид ему было как минимум пятьдесят, и при своей рослости (повыше меня) он нисколько не сутулился — вообще никаких признаков надвигающейся старости, кроме разве что очков-хамелеонов. Джинсы над пластиковыми сандалиями были закатаны до середины лодыжек; в руке он держал швабру, от которой далеко шибала кислая вонь, — даже хозяин заведения попятился.

— Твою же мать! Опять наблевали? — спросил он.

Терей молча кивнул, переведя взгляд с хозяина на меня, а затем снова на хозяина.

— Тут с тобой поговорить хотят. Смотри мне, чтоб недолго.

Я посторонился, и Денди Энди осторожно миновал меня и вышел на дорогу. Там он вынул из кармана пачку сигарет, прикурил и так же осмотрительно двинулся дальше, прикрывая сигарету ладонью, чтобы не намокла.

Терей сошел на щербатый асфальт двора. Вид у него был собранный, даже, можно сказать, отрешенный.

— Меня зовут Чарли Паркер, — представился я, — частный детектив.

Я протянул руку, но он ее не пожал, в качестве объяснения указав на швабру:

— Не понравится вам со мной ручкаться, сэр. По крайней мере сейчас.

— Где отбывали? — спросил я, кивком указывая Терею на ноги.

Вокруг лодыжек у него виднелись характерные протертости; кожа в этих местах была сбита так, что прежнюю гладкость не возвратить. Я знал, что это за отметины. Такие остаются только от ножных кандалов.

— Лаймстоун, — ответил Терей голосом тихим, почти кротким.

— Алабама, — понял я. — Н-да, незавидное место для отбывающих срок.

Рон Джонс, начальник Службы исполнения наказаний Алабамы, в 1996 году вновь ввел порядки, когда группы заключенных на работах сковывались единой цепью. Десять часов изнурительного труда в каменоломнях — пять дней в неделю, на сорокаградусной жаре, — а затем ночь в «спальне № 16», этом набитом до отказа скотном дворе, где на площади, изначально предназначенной для двухсот, обретается четыреста узников. Первое, что делал заключенный такой артели, это вытягивал из своих башмаков шнурки и обматывал ими ножные «браслеты», чтобы металл не так впивался в лодыжки. Судя по всему, по какой-то причине у Терея шнурки изъяли и долгое время не возвращали.