Там, где нас нет - Дин Кунц

Джон Фолкерк терпеть не мог медсестер – что в белых халатах, что в зеленом операционном белье, что в порнофильмах, где на них вообще не было никакой одежды. Ненавидел их почти так же, как училок английского. Да, они понимают разницу между симетиконом и симвастатином, умеют распознать первые симптомы всевозможных болезней, ловко меняют простыни, не заставляя больного вставать с койки, и способны сделать укол, не вызвав при этом закупорку кровеносных сосудов, но это не дает им права задирать нос перед пациентами, за которыми эти же медсестры выносят утки и судна. Расхаживают туда-сюда с самодовольным видом, а ведь ни одна из медсестер в больнице Милосердия Господня не смогла бы исполнить приговор Верховного суда. Например, убить человека так, чтобы казалось, что он умер от сердечного приступа. Или пустить пулю в голову влиятельному политику, сдуру решившему, что его партия на самом деле придерживается провозглашенных ею принципов. Мир перенаселен, и государство прекрасно обошлось бы без девяноста процентов своих граждан, так что в большинстве случаев спасение жизни и возвращение здоровья – вовсе не благородное дело, и нечего тут нос задирать.

Если говорить о медработниках, сильнее медсестер Фолкерк ненавидел только лечащих врачей. Сейчас его вел доктор Нолан Бернсайд, умник слегка за тридцать, похожий на врача из телепередачи. Держался он вальяжно, улыбался сногсшибательно и в целом был похож на актера, знающего, что через пару лет он станет самой высокооплачиваемой кинозвездой. Наверное, он сделал местную анестезию, чтобы нервы не сообщали мозгу о проблемном участке бедра, но боль не прошла. Вообще-то, пока Бернсайд дезинфицировал рану, останавливал кровотечение и собственноручно накладывал двадцать шесть швов, боль только усиливалась. Покрываясь испариной – густой, словно горячая подлива, – Фолкерк проклинал и Бога, в которого не верил, и дьявола, в существовании которого не сомневался. У Бернсайда – судя по всему, этот невежда окончил факультет шарлатанства в университете жуликов – хватило бесстыдства предположить, что с анестезией все в порядке, а боль носит психосоматический характер. Такой наглостью он заслужил смертный приговор, и Фолкерк приведет его в исполнение, дайте только получить ключ ключей, а вместе с ним и власть, способную сделать обладателя ключа неприкосновенным лицом. Не ведая, что его дни сочтены, Бернсайд перешучивался с медсестрами, а те были от него без ума. Наверное, эта сволочь выбирает девок посимпатичнее и дрючит их в подсобке, а его пациенты тем временем умирают от общего заражения крови.

Пуля прошла навылет, не задев ни вен, ни костей, ни крупных артерий. Дюймом левее, и результат был бы плачевный. Полдюймом правее, и пуля лишь оцарапала бы кожу – в таком случае сейчас не понадобилось бы ничего, кроме перевязки. Дренировать рану не было необходимости. Наложив бинты, Бернсайд назначил выписку на следующий день, но Фолкерк отказался ночевать в больнице. Сказал, что уйдет прямо сейчас, после чего потребовал трость и рецепт на болеутоляющее средство без седативного эффекта.

– Понимаю, вы привыкли, что власть агента АНБ простирается от одного побережья до другого, – сказал доктор Бернсайд, – но здесь, мистер Фолкерк, командовать буду я.

Во время всей процедуры Винс Кэнкер – тот самый телепат, уверенный, что способен общаться с матерью, которую уже неделю как закопали, – ждал в углу бокса экстренной помощи. Он, как и Фолкерк, был по-прежнему одет в черное для операции в переулке Тенистого Ущелья, и кобура с пистолетом была у него на самом виду. Лицо у него было грубое, плоское, глаза цветом напоминали горелое сливочное масло, да и в целом выглядел он так неприятно, что Бернсайд и медсестры старательно притворялись, что его здесь нет, и избегали пересекаться с ним взглядом, словно опасались, что этот человек способен попробовать их души на вкус.