Токио - Мо Хайдер

Нанкин, 20 декабря 1937 (восемнадцатый день одиннадцатого месяца)

Вот так и учишься.

Занимался рассвет. Некоторое время слушал радио. Официального объявления о том, что на улицу можно выйти без опаски, до сих пор не поступало. Когда день был уже в разгаре, выпил чаю, надел стеганую куртку и вышел в переулок. Забаррикадировал за собой дверь, постоял, прислушиваясь, нет ли где какого движения. Белые легкие хлопья падали на грязный слежавшийся снег. Я осторожно пошел между домами. Через несколько минут оказался возле дома Лю. Постучал в заднюю дверь условной серией стуков. Дверь отворила жена Лю. Она молча посторонилась и дала мне пройти. Глаза у нее были красными. Поверх нескольких слоев собственной одежды надета потрепанная мужская куртка.

В доме было страшно холодно. Я немедленно почувствовал напряженную атмосферу. Когда Лю вышел в прихожую поприветствовать меня, я понял: что-то случилось.

— Что такое?

Он не ответил. Поманил меня за собой в маленькую тесную комнату. Там, низко склонив голову, сидел его сын. Мальчик был страшно расстроен. На нем была гимнастерка в стиле Сунь Ятсена[75]. Порванная одежда свисала с худеньких плеч, делая подростка еще более жалким и грязным, чем обычно. На столе, напротив него, лежал грязный мешок, из него высыпалась гречневая крупа.

— Его не было дома всю ночь, — сказал Лю. — Он принес еду.

Я смотрел на крупу голодными глазами.

— Мастер Лю, я восхищаюсь твоей храбростью. Это действительно новость. Прекрасная новость.

Жена Лю принесла гречневые лепешки. Часть из них она завернула в марлю и уложила в бамбуковую корзину — для Шуджин. Передо мной поставила другое блюдо, чтобы я немедленно поел. Не сказав ни слова и не посмотрев на меня, вышла из комнаты. Я ел так быстро, как мог. Стоя, запихивал их рот, смотрел на потолок и жевал. Лю с сыном вежливо отвернулись. Несмотря на увлеченность едой, я не мог не заметить тяжелой атмосферы, царившей в доме.

— Что? — спросил я с набитым ртом. — Что случилось?

Лю тронул ногой ногу мальчика.

— Расскажи ему, что случилось.

Мальчик поднял на меня глаза. Лицо его было белым и серьезным. Казалось, за одну ночь он окончательно расстался с детством.

— Я выходил, — прошептал он.

— Да?

Он дернул подбородком в сторону улицы.

— Ходил туда. Всю ночь бродил по городу. Разговаривал с людьми.

Я почувствовал, что последняя лепешка застряла у меня в горле.

— И ты благополучно вернулся домой. На улицах спокойно?

— Нет.

Его лицо исказила гримаса, и у меня екнуло сердце.

— Нет, на улицах небезопасно. Японцы — дьяволы. — Он с обидой посмотрел на отца. — Ты говорил мне, что они убивают только солдат. Почему ты так сказал?

— Я верил в это. Думал, они не станут нас трогать. Думал, что они дадут нам статус беженцев.

— Беженцы. — Он рукавом утер слезы. — У нас в городе есть лагерь для беженцев.

— В университете, — подсказал я. — Ты там был?

— И не только я. Не один я туда ходил. Японцы там тоже побывали. Они увели с собой «беженцев». Я видел это. Их связали друг с другом. — Он ткнул пальцем в ямку за ключицей. — Людей нанизали на веревку, как… бусы. Бусы из людей.

— Ты сам все видел? В лагере для беженцев?

Он сильно потер глаза. Слезы оставили дорожки на грязных щеках.

— Я все видел. Все. И слышал все.

— Скажи, — сказал я, уселся на шаткий стул и серьезно посмотрел на мальчика. — Ты слышал крики? Час назад. Кричала женщина. Слышал?

— Да.

— Знаешь, почему она кричала?

— Да.

Он взглянул сначала на отца, потом на меня, закусил губу. Пошарил в кармане и вытащил что-то. Мы с Лю наклонились к нему. На его ладони лежал японский презерватив. Я взял его и перевернул. На резинке была картинка с бегущим солдатом, выставившим штык. Снизу написано слово «Тотсугеки». Наслаждение! Мы с Лю переглянулись» Его лицо стало серым, возле рта залегли складки.

— Изнасилование, — сказал мальчик. — Они насилуют женщин.

Лю посмотрел на дверь. Его жена находилась в глубине дома, она не могла ничего услышать. Тем не менее он прикрыл дверь. Мое сердце глухо стучало. Когда мне было тринадцать, я не имел понятия об изнасиловании, а мальчик произнес это слово совершенно спокойно, словно оно всегда было в ходу.

— Охота за девушками, — сказал он. — Любимое занятие японцев. Они садятся в машины и ездят по деревням в поисках женщин. — Он поднял запачканное лицо и спросил меня: — А знаете, что еще?

— Нет, — ответил я слабым голосом. — Что еще?

— Я видел, где живет Янь-ван.

— Янь-ван?

Сердце сжал страх. Я невольно взглянул на Лю. Он рассматривал сына, и лицо его выражало страх и смятение. Янь-ван. Дьявол. Хозяин буддийского ада. Обычно такие люди, как мы с Лю, закатывали глаза, слушая подобные басни, но за последнее время наши убеждения поколебались. Услышав это имя, произнесенное шепотом в холодном доме, мы задрожали.

— О чем ты говоришь? — Лю ближе придвинулся к сыну. — Янь-ван? Я не учил тебя таким глупостям. С кем ты говорил?

— Он здесь, — прошептал мальчик, глядя отцу в глаза.

Я увидел на его коже пупырышки и взглянул на прочно закрытые окна. На улице было тихо; падающий снег смягчил солнечный свет.

— Янь-ван пришел в Нанкин. — Не отводя глаз от отца, он медленно поднялся. — Если не веришь, пойдем со мной на улицу. — Он указал на дверь, и мы оба молча повернулись. — Я покажу, где он живет.