Тень в воде - Ингер Фриманссон

– Отправился путешествовать вроде как. Некоторым все нипочем. Мне пришлось найти работу сразу после школы.

Знаю, подумал Микке. Сначала «Гулинс», потом «Хеннес и Маурис». Но вслух произнес:

– А деньги? Что, просто взял и поехал?

– Деньги! Да он все время хвалился, что нет ничего проще, чем достать деньги. «Золотой карман» – он так себя называл, помнишь? И честно говоря… не знаю, что он там делал, но, пока мы жили вместе, у нас почти всегда водились деньжата. Там подработает, тут подхалтурит. Он разбирался в компьютерах, ну, ты знаешь. И занимался техподдержкой на нескольких предприятиях. Это неплохие деньги: люди сколько угодно заплатят, если надо, чтоб компьютер заработал. И еще он покупал и продавал акции. Пока пузырь не лопнул, конечно. Уговорил меня купить акции «Гамбро» – ни о чем в жизни так не жалею. Разве что о браке с твоим папашей.

– Он что, был такой сволочью? – осторожно спросил Микке.

Нетта поджала губы, мгновенно постарев и подурнев.

– Это я не собираюсь обсуждать с сопляком.

– Ну пожалуйста… Расскажи, как вы с ним сошлись. Я же имею право знать! – Микке решил рискнуть: либо она сейчас взорвется, либо начнет вспоминать все хорошее, что было в их с Натаном жизни, – по крайней мере, первое время. Когда родились близнецы и он сам.

– Убери посуду! – приказала Нетта. – И подай мороженое. Положи в красивые вазочки, те, с узором. И полей «Бейлиз», не жалей. У мамочки как-никак день рождения.

Потом Микке включил музыку для Нетты – Лена Филипссон, «Больно, так больно». Песенка в самый раз. Нетта сидела и шевелила пальцами на ногах, давая ступням отдохнуть. Измученные ноги у нее вечно болели.

Микке ждал. Он вымыл посуду, протер плиту – в общем, навел красоту. Теперь они пили кофе и снова «Бейлиз» – на этот раз из рюмок.

– Пожалуйста! – Она протянула одну ногу к сыну.

– Ладно.

Придвинувшись ближе, Микке положил ее ступню к себе на колени и принялся массировать искривленные пальцы, ощущая слабый запах пота. Нетта в наслаждении закрыла глаза.

– Не понимаю, почему женщины носят эту пыточную обувь.

– Чтобы нравиться мужикам, зачем еще.

– Хм.

– Нет, ну правда, представь себе девушку в старых и разношенных кедах. Очень сексуально!

Оба рассмеялись.

– Хорошо, – сказала она наконец, – твой папаша. Конечно, у него были свои плюсы, куда без этого. Он был красавец. Такого не стыдно показать людям. Идешь рядом и думаешь: этот красавчик – мой и только мой! Такое было чувство, когда другие на него заглядывались. Подходишь так, обнимаешь, чтоб все видели… Мы познакомились в пабе – его уже закрыли – на Флеминггатан, рядом с больницей «Санкт-Эрик». Я ходила туда с Вильмой, если помнишь ее. Которая потом переехала в Мальмё. Черные волосы, сильно накрашенная.

– Ага, – неуверенно отозвался Микке.

– Ну ладно. В общем, он тоже туда ходил. Вместе с другими парнями, они всегда сидели за одним и тем же столом у окна. Ну и как-то мы разговорились, так все и сложилось.

– Понятно.

– Он бывал таким романтичным. На каждое свидание приносил розы. Темно-красные, дорогущие. На длинных стеблях. Я считала, что это лишнее: в воду не поставить, мы же сразу куда-нибудь шли. Но приятно, конечно, когда за тобой так ухаживают.

Микке опустил ее ногу на пол и занялся второй. На мизинце был натоптыш, даже воспаленный.

– Он тогда был женат на Анн-Мари, но это не мешало ему встречаться с другими. Он был бабником по природе.

– По природе?

– Да, с этим ничего нельзя было поделать. И дети у него с Анн-Мари есть, твои единокровные, Анн и Мари. Им было семь и пять, когда родители развелись. Оставить женщину – это одно, но бросить ее с двумя детьми… – Нетта внезапно вскрикнула: Микке добрался до натоптыша.

– Тебе бы к ортопеду… или как он называется. – Микке попробовал пошутить: – К ножнику.

– Ты знаешь, сколько это стоит?

Ой-ой, снова опасная тема. Микке погладил мать по лодыжке.

– А после тебя была эта Барбру? Мать Йенни.

– Да, насколько мне известно. Хотя он, наверное, и к другим залезал под юбку. Ну что, хватит? Все выведал?

Нет, подумал Микке, толком не зная, какой вопрос задать следующим. Он пожал плечами, погладил лодыжку еще раз и опустил ногу на пол.

– А почему у тебя девушки нет, Микке? – протянула она, доставая сигарету. – Если уж ты мне задаешь вопросы, то и я могу порасспрашивать. Не обидишься?

– Нет, – буркнул Микке.

– Я уже начала удивляться – ну, знаешь, как мать. Катрин тоже спрашивала. Ты же симпатичный, Микке. Похож на него. Мускулы, все такое. Девушкам такие нравятся.

Микке чувствовал, что краснеет. Жар распространялся от груди вниз и вверх, до самых ушей.

– Катрин даже спросила как-то раз: думаешь, он это самое? Я сказала – нет, только не Микке. Он не такой.

Микке мог бы разозлиться. Мог бы выйти из себя. Имел полное право. Но это стало бы тактической ошибкой. Он хотел, чтобы Нетта побольше рассказала о Натане. Посоветовала бы, что нужно делать дальше, – сама о том не зная.

– Перестань, – сказал он.

– Прости, что спрашиваю, но ты… вообще с девушками спал?

– И не раз, а что?

– Ничего, просто спросила. Беспокоюсь. Не то чтоб я тебя выставила за дверь – ну, если б ты сказал, что гей. Юнас Гардель – гей. И ничего, достиг в жизни успеха. Не говоря уже о его жене… или муже… или как сказать – ну, Марк Левенгуд. У него вообще денег до фига.

– Я не гей.

– Точно?

– Блин, мам…

– Нет, ну я бы ничего… но Натан – он бы поморщился.

– То есть?

– Ну, его единственный сын… – Нетта визгливо засмеялась.

– Ну и что?

– У него были планы насчет тебя. Если у мужика один сын и пять дочерей, сам понимаешь… Тогда на сына вся надежда.

Микке почувствовал прилив гордости.

– Он… обрадовался, когда я родился?

– Конечно, еще бы. Четыре дочери – и вдруг бэбик с краником. Да еще и похож на него. Ты бы видел его детские фотки, где ему три-четыре года. Ты и он – одно лицо.

– Правда?

– Угу.

– А где эти фотографии?

– Не знаю. Он все личные вещи забрал с собой, когда переезжал к Барбру.

– Но… почему он переехал? Он что, влюбился в нее, пока вы…

Нетта поднялась и, пошатываясь, изобразила несколько танцевальных па.

– Жизнь – сложная штука, – произнесла она уже заплетающимся языком. – Твой отец был… у него были и хорошие стороны, это да… но он был ненадежным, неприкаянным. Он был бродягой – и физически, и… как это называется… психически.