Тени старой квартиры - Дарья Дезомбре

– М-да, – Ксения задумчиво почесала нос. – Ничего себе. Странно, что мы этого сразу не заметили.

– Не странно, – покачала головой Маша. – Мы смотрели на ансамбль, так сказать. Яркие праздничные платья на женщинах, крупные мужчины, дети… На их фоне старушка ведь действительно была особой не сильно заметной.

Ксения усмехнулась:

– До тех пор пока не померла.

– До тех пор пока ее не убили, – поправила ее Маша строгим «профессиональным» тоном. – И именно поэтому, думаю, нам нужно собрать по семейным архивам все другие фотографии.

– Какие другие?

– Кадры были сделаны один за другим, – объяснила Маша. – Возможно, на прочих снимках у нас получится разглядеть какой-то элемент ДО или ПОСЛЕ. То, что стало первопричиной этого ужаса или как-то его объясняло.

– Некто, повернувшийся к старушке и шепнувший ей на ухо что-то ужасное?

– Например, – кивнула Маша. – Или мы хотя бы сможем точно понять, куда она так смотрит.

– Ладно. К кому ты хочешь, чтобы я пошла?

Маша на секунду задумалась:

– Значит, так. Про Коняевых мы знаем, что других детей, кроме крестьянского сына Миши, у них не было. Судя по документам, найденным Игорем, Михаил Коняев умер от обширного цирроза печени. Иными словами, от алкоголизма в родной деревне. Вряд ли там сохранились какие-то фотографии. Но похожая на эту карточка точно была у Тамары Зазовны.

– Я зайду к Марико. У меня остались координаты, – кивнула Ксения.

– Еще… – помялась Маша, – нужно пойти к вдове Валерия Алексеевича Пирогова.

– Матери Эдика? – усмехнулась Ксения. – Без проблем.

– Отлично, – с явным облегчением улыбнулась Маша. – А я тогда – в архив. Буду рыть информацию по Аршининым. Аллочка, Алла Анатольевна, – еще совсем не старая женщина.

– Вряд ли она, конечно, уже в маразме… Но не думаю, что имеет смысл рассчитывать на развернутые воспоминания четырехлетней девочки.

Маша кивнула:

– Верно. Однако попробовать стоит. Зине, Аллочкиной матери, сейчас должно быть хорошо за семьдесят. А мужу ее – за девяносто.

Ксения вздохнула:

– В нашей стране люди за девяносто живут редко.

– Да, на это шансов мало, – грустно улыбнулась Маша. – Жалко все-таки… – начала она, и Ксения увидела, как пропала, будто растворилась, на ее лице улыбка.

– Что? – нахмурилась Ксюша.

– Жалко, что не сохранился архив Алексея Ивановича.

Ксения смотрела на Машу, ожидая продолжения, но та ничего не добавила, а лишь глядела в окно ее коммуналки, туда, где по темной зимней воде канала медленно плыла чья-то покрытая мокрым брезентом, совсем не туристическая лодочка.

* * *

На следующий день Ксения встретилась с Машей в кафе на Рубинштейна. Настроение было отвратительное: вечером она на пару часов застряла в своем очень эстетском, но очень старом лифте – чеканка из водяных лилий, золотой петербургский модерн. На исходе двух часов в ожидании мастера она уже просто сидела на корточках в углу кабинки, опираясь на обитые темным деревом стены и бессмысленно таращась перед собой. Мимо внезапно промелькнула чья-то легкая тень, и Ксения уловила едва слышное, уже знакомое шипение: ссс-с-сука. Она неловко вскочила, пребольно ударив локоть:

– Кто вы?! Что вам надо?!

До боли вглядывалась сквозь сетку, отделяющую клетку лифта от сумрака лестницы. Но различила только белеющие в полутьме пологие ступени. И вдруг услышала тихое, будто детское, хихиканье. А потом – молчание, ни звука. Вся апатия Ксении пропала, выстрел адреналина отозвался бешеным ритмом крови в висках, сомкнутым в ужасе горлом. Она почувствовала, как на нее надвигается истерика: выпустите меня отсюда, Бога ради, выпустите! Ей не хватало воздуха, стало страшно в этой клетке, зажатой между этажами. И когда она наконец услышала железный лязг снизу, то вскрикнула, думая, что вот сейчас, в ту же секунду, лифт сорвется и полетит вместе с ней во тьму. Но нет, это наконец пришел по ее душу мастер-освободитель.