Спящий с Джейн Остин - Дэвид Эйткен

— Но?.. — Если бы вы были там, то почувствовали бы, как от звука моего голоса вибрирует пол.

— Я думаю, человеку в вашем положении стоит готовить себя к возможности амавроза, — объявил Квинт. — Глазное онемение. Каэция, видите ли…

— Вижу. — Я поморщился. — Или, вернее, не вижу. Так… Когда я изучал латынь, caecus значило «слепота».

— Вот как полезно знать латынь! — обрадовался Квинт. — Не понимаю, почему люди позволили ей стать мертвым языком…

— Сколько осталось моему глазу, док? — спросил я, даже не пытаясь изображать притворную храбрость, что было несложно.

Квинт надул щеки.

— Ну… тут невозможно ничего сказать наверняка, право слово. Недели, я так думаю. Недели и недели. — Он явственно не мог заставить себя прибавить слово «недели» еще разок, ублюдок.

И еще было в голосе медика нечто заставившее меня взглянуть на него попристальнее. У него на лбу я заметил легкий намек на испарину, который, возможно, следовало отнести к parvipotent cacidrosis[104]. Квинт потел, но не сильно. В конце концов, он-то не был тем человеком, который слепнет.

В своей жизни я неоднократно слышал, как люди говорили: «Если одна дверь закрывается — непременно открывается другая». В таких случаях я обычно склонен отвечать: «Идите расскажите это Мэри Джо Копечне»[105].

Однако теперь, в тот самый момент, когда я стал живым воплощением второго закона термодинамики (нарушение со временем увеличивается), наметились сдвиги. Я переместился из камеры на больничную койку, я приблизился к миру, раскинувшемуся за стенами Плитки. Свобода находилась — буквально — в двух шагах. Я мог созерцать ее здоровым глазом, повернув голову направо.

И что в этом такого? Вы обратили внимание, как легко мне удалось в конце концов заставить вас увидеть меня в выгодном свете? Везунчики! Вы-то можете делать это обоими глазами!

Надо сказать, что за исключением грубого профессора Блэка (но что вы хотите от жителя Глазго?) все врачи относились ко мне так же, как к любому другому пациенту, и это весьма и весьма ободряло. Сдается мне, что даже вы более или менее махнули рукой на все старые преступления и проступки, похороненные в моем далеком прошлом. Вы же знаете: это прошлое принадлежало другому человеку, которого более не существует. Будьте честными: когда я в последний раз упоминал уши?

Милая Дебби написала положительную характеристику, отец Картошка оказался славным парнем, Квинт высказался в мою поддержку (комиссия по условно-досрочному освобождению не поняла ни слова из его доклада, но это и к лучшему), а вдобавок мои ужасающие травмы говорили сами за себя, что тоже не укрылось от внимания властей.

Однажды мне пришло в голову, что надо бы извлечь пользу из моего оставшегося глаза, пока это еще возможно, и я начал читать «Убеждение» мисс Джейн Остин… Боже, что это была за куколка! Брюнетка с тонкой стройной фигуркой, великолепным бюстом и яркими ореховыми глазами. Она обожала шелковые чулки и зеленые подвязки. Никто никогда не описывал ее уши, но — о! — я почти ощущаю их вкус. А вы? Уши Джейн Остин, с капелькой вустерского соуса…

Только что мне пришла в голову забавная мысль. Так уж случилось, что я отправился в постель, сунув роман Джейн под подушку (некоторые местные обитатели способны украсть вставную челюсть прямо из стакана), и таким образом в определенном смысле выполнил поставленные властями условия моего освобождения. Я — факт остается фактом — оказался в постели с Джейн Остин (хотя, в силу обстоятельств, наши отношения являются исключительно платоническими).

Что ж, возможно, к тому времени, как вы это читаете, я уже вышел на свободу. Кто знает? Не исключено, что мне позволили взглянуть на мир, пока я еще способен видеть. Именно я мог оказаться тем парнем с клетчатой повязкой на глазу, который только что ввалился следом за вами в кабину лифта отеля — в последний момент, когда двери уже закрывались.

Эта книга… ну, которую вы сейчас читаете… Есть в ней хоть что-нибудь хорошее?