Спящий с Джейн Остин - Дэвид Эйткен

— О да, ваш случай — это, так сказать, скорее легато глазных патологий, нежели стаккато, — сообщил он мне после причудливого приступа кашля. — Болезнь развивается плавно, а не скачкообразно. Festina lente[103]. К вашей великой удаче вы являетесь — вернее, являлись — ортометопным.

Я заморгал уцелевшим глазом.

— У вас был вертикальный лоб, — перевел доктор. — Теперь уже нет, разумеется, но он спас вас. В ином случае дело могло бы обернуться крайне неприятным повреждением мозга. — Квинт постучал костяшками пальцев по своему собственному лбу — предположительно, разъясняя, где именно размещается мозг. Потом он оттянул пальцами мое веко и долго пристально изучал глаз при помощи маленького фонарика. — Оталгия? — спрашивал он. — Слуховой дискомфорт?

Я попытался непонимающе моргать, но доктор пресекал эти намерения своими пальцами.

— Уши не болят? — сказал он. — Нет болей в ушах?

— Не болят, — отозвался я. Уши? Почему они должны болеть? Правильный ответ: от болтовни Квинта.

— Еще и еще одна вещь, которую следует отнести за счет огромного кредита вашего здоровья, — объявил Квинт. — К счастью, ваши остеобласты не повреждены. — Он постучал по остаткам моего лба. — Кое-какие кости в черепе еще сохранились.

— Я становлюсь счастливее и счастливее, — сухо заметил я. — Но как насчет дебета? — Любой, кто когда-либо путался с Королевским шотландским банком, знает, что бывает еще и дебет.

— А, я боялся, что вы об этом спросите, — сказал Квинт с видом одновременно мрачным и мудрым. — Дебет, да. Может случиться так, что у вас появятся лампадодромические сны.

Я между делом задумался, не приплел ли он «Записки» Коула к «Анатомии» Грея.

— Дромаде — что? — переспросил я. — Вы о верблюдах?

Квинт одарил меня сочувственной улыбкой вида «бронзовая медаль за сообразительность».

— Лампадодромией называется… вернее, называлось соревнование в беге, во время которого каждый бегун нес в руке горящий факел, — объяснил Квинт. — Большинство людей с ампутированным глазом рано или поздно начинают видеть лампадодромические сны. Впрочем, это неудивительно, да?

— Нет. Вы хотите сказать, что я перестану мечтать об ушах Линдси Вагнер?

— Стандартный лампадодромический сон, — продолжал Квинт, словно не слыша меня, — или larnpadedromus simplex, базируется на подсознательном желании пациента вновь обрести свет, который он утратил. Вернуть потерянное зрение и…

— И научиться видеть в темноте, — благодушно подсказал я.

— И еще, к сожалению, существует также… Нет, лучше не рассматривать этот вариант. — Квинт погрузился в мрачное молчание.

Я побледнел, хотя, казалось бы, куда уж больше — после моего столь длительного пребывания в заключении.

— Какой вариант? — проскрипел я. — Не хотите же вы сказать…

— Lampadedromus horribilis. Да, — кивнул Квинт, искоса поглядев на меня. Так может смотреть только двуглазый хирург, размышляющий, не повинен ли он в недооценке оставшегося серого вещества пациента. — Вы слышали об этом?

— Краем уха, — солгал я. — В этом сне вы приходите последним в заезде на верблюдах в иностранном легионе и в наказание обязаны переспать с самым уродливым верблюдом. Так?

— Я попросил бы вас оставить верблюдов в покое, — раздраженно сказал Квинт. — Horribilis — это то же самое, что simplex, однако в horribilis наличествует только один горящий факел, который следует передавать от одного бегуна к другому по эстафете. Вы ведь понимаете, что это значит?

— Ну, — сказал я, — первое, что приходит мне в голову… — Квинт кивнул и посмотрел туда, где раньше находилась моя макушка. — Зажженный факел, видимо, должен изображать глаз. А бег — это символ всех наших загубленных жизней? — Я обвел рукой палату, впервые заметив, что по номеру и алфавиту она шла сразу за «1В». — Знаете, я думаю, это ужасно — участвовать в соревновании, где разыгрывается всего одна награда на… сколько там всего бегунов?

В ответ Квинт разразился добродушным смехом.

— Не знаю, — прохихикал он, — никогда не принимал участие в забеге. У меня-то два глаза, как вы можете заметить. Так что насчет бегунов вам виднее. Расскажете мне, когда вам это приснится.

Он ушел, посмеиваясь над причудами, которые иной раз возникают у одноглазых. А я? Что ж, я остался — исчерченный швами, как Франкенштейн, обритый, бледный, безумный, запертый в тюремной больнице. У меня не было подружки, а впереди ожидали кошмарные сны. Все было так плохо, что дальше могло быть только лучше.