Конец света - Андрей Лебедев

— Нет.

Володя уезжал из госпиталя в Душанбе. От туда самолетом он должен был вернуться к себе в часть. В Афган. Где под Кандагаром ждали его товарищи. Леха Старцев его ждал.

Провожать на вокзал его пришли почти все Власовы. Сам Михей поклонился Володе в пояс и сказал просто:

— Приезжай, ты у нас как свой будешь.

А Любочка пожала руку и, отвернувшись, зарделась, как маков цвет.

— Я напишу, — сказал Володя, поднимаясь в вагон уже трогающегося поезда. Поезда, который понес его на войну.

* * *

— Кто наш разведчик в центре у Ходжахмета? — вот был главный вопрос, который Данилов не уставал задавать пока еще живому Цугаринову.

Без ответа на этот вопрос нечем было торговаться с Ходжахметом. И нечего было ему предложить. Предложить взамен на хорошую и красивую жизнь, которой так хотелось Данилову. Хотелось всегда.

Жена у него была некрасивая.

А тесть-маршал был такой властный, что про то, чтобы у такого тестя загулять от жены налево, нечего было и мечтать!

Поэтому к пятидесяти годам Данилов до боли в затылке хотел красивой жизни с красивыми женщинами.

И чтобы их у него было много.

Как в плохих, но очень эротических фильмах про Восток.

Началась эта ненависть, может быть, тогда, когда они были еще слушателями Академии Генштаба. Данилов и Старцев.

Они никогда особо не корешевали, но поддерживали традиции армейского товарищества и все праздники отмечали семьями — по очереди друг у дружки. На Двадцать третье февраля мы у вас, а на Восьмое марта вы у нас, потом на Первое мая мы у вас, а на Девятое мая вы к нам… Ходили друг к другу с женами не из особой какой-то сердечной тяги и теплоты, питаемой друг к другу, а потому что так принято, так положено у офицеров — ходить в гости, а не сидеть сычами в своих хатках… Тем более, не очень-то милых сердцу хатках, потому как у военного — у него вечно казенная квартира, не своя. И сегодня он здесь, а завтра — фьюить — в тысяче километров. Вот и скрашивается жизнь вечных скитальцев в погонах сытными и пьяными застольями да флиртом с чужими женами.

А жена у Старцева, его Лариска, была ох до чего хорошенькая!

Фигуристая, ладная.

Сама худенькая — в талии подтянутая, ноги длинные, стройные, в лодыжках тонкие, а грудь большая — аж из лифчика выпирает с этаким безмолвным вызовом. И лицом хороша: глаза большие, с выражением, губы полные, сочные…

Позавидовать только можно Старцеву…

И не позаигрываешь, потому как своя, некрасивая, домашний военный прокурор в юбке, давно придавила Данилова своим каблуком. Ему еще в бытность его лейтенантом популярно объяснили, что если примется глазенки таращить на прелести других баб, то тесть-маршал сошлет его туда, куда Макар телят не гонял, — на ласковые полигоны солнечного Магадана или в цветущие гарнизоны пустыни Кара-Кумы.

К некрасивой нелюбимой жене можно ли привыкнуть?

Когда супружеские обязанности сперва выполнялись только после стакана коньяка?

В общем, страдал Данилов.

И мало того что был безумно влюблен в прелести чужой жены, в красоту Ларисы Старцевой, что не давала Данилову никакого продыха и покоя, доводя его порою до неистовства, так в бешенство приводило еще то обстоятельство, что, в отличие от других офицеров, часто грешивших адюльтером, он, Данилов, себе такого позволить не мог! И что противно — все окружающие, казалось, это знали и понимали. Неужели не видно, что жена у Данилова если и не записной урод, то просто обезьяна, про каких здесь в армии говорят — страшнее атомной войны. И то, что она дочка маршала, — это тоже все знали и понимали, что Данилов, как каторжник, прикованный цепью к пушечному ядру, навсегда обречен на лебединую верность добровольно избранной им некрасоте.

И вот однажды, на Восьмое, что ли, марта, когда все изрядно уже выпили, Старцев взял да и рассказал тот самый анекдот.

Мол, спросили француза, что лучше, иметь жену красивую, но ветреную, или некрасивую и верную? И француз ответил, что лучше есть торт с товарищами, чем дерьмо в одиночку.

И Данилов запомнил этот анекдот.

И запомнив его, решил для себя, что рано или поздно припомнит это своему обидчику.

Внешне тогда он ничем не выдал себя и даже хохотнул для приличия вместе со всеми гостями.

Но про себя подумал: черту душу продам, но тебя убью, а жену твою иметь буду долгими ночами на твоей могиле!

* * *

Заседание Совета ставки было назначено на тринадцать.

Но собравшихся в предбаннике генералов в зал отчего-то долго не запускали. Дежурный офицер сказал, что в зале работают специалисты-взрывотехники с обычной рутинной проверкой, а еще задержка происходит оттого, что Старцев и Данилов синхронно задерживаются — оба звонили из своих штаб-офисов, но ожидаются теперь с минуты на минуту.

Генералы курили, развлекались предложенными прохладительными напитками (в ассортименте), рассказывали друг другу анекдоты из своей прежней, богатой сексуальными историями гарнизонной жизни.

Только генералы Долгов и Гречушников стояли поодаль и не принимали участия во всеобщем веселье.

В тринадцать сорок, когда было уже выпито два ящика боржома и ессентуков семнадцатого номера, когда было рассказано и обхохотано сто сорок пять анекдотов про задницу, прибыли Старцев и Данилов.

Оба синхронно с противоположных коридоров.

Как сговорились, что ли!

— А где Цугаринов? Что-то Цугаринова третий день не видно, на спецзадании, что ли? — поинтересовался генерал Задорожный.

Ему не ответили.

Всех попросили рассаживаться.

Председательствовал Старцев.

Он объявил повестку заседания.

Доклады начальников департаментов, обобщающее резюме командующего и потом — особый доклад заместителя командующего… Всем по пятнадцать минут.

Первым докладывали Ерохин и Бочкин.

Потом — Грабец, Мижулин, Заробко.

Ерохин, начальник разведки Западного ТВД[19], доложил о состоянии дел в Европе.

Картина была безрадостная.

Европа сдалась без какого-либо сопротивления.

Теперь в Мадриде и в Монте-Карло Ходжахмет вел политические переговоры о будущем устройстве Европы…

— Я обращаю ваше внимание, товарищи, на то, что Ходжахмет намеренно и подчеркнуто отделяет Британию от континентальной Европы, — подчеркнул Ерохин, — это важный аспект для понимания политики Ходжахмета.

— А как с сопротивлением? — поинтересовался генерал Задорожный.