Конец света - Андрей Лебедев

Как сам Ходжахмет убил Пакистанца.

— Русские просят о важной встрече, — сказал Алжирец.

— На каком уровне? — спросил Ходжахмет.

— Запрос пришел от первого лица их Резервной ставки.

— От Старцева? — спросил Ходжахмет.

— Нет, от Данилова, — ответил Алжирец.

Ходжахмет хмыкнул:

— Насколько мне известно, первое лицо в Резервной ставке русских — это генерал Алексей Старцев.

— Нет, — отрицательно покачав головой, сказал Алжирец, — запрос поступил от генерала Данилова…

В комнату снова вошла русская служанка.

Она тихо и ловко расставила чашечки с кофе и собралась было исчезнуть, но Ходжахмет вдруг остановил ее…

— Лида, ты носишь трусики под шароварами? — по-русски спросил он.

— Да, мой господин, — смутившись и покраснев, ответила Лида.

— Тогда сними шаровары и сядь здесь перед моим гостем на шпагат, как ты это делала утром в бассейне…

Алжирец вдруг вспыхнул, взмахнул руками, выругался по-арабски и в конце концов опрокинул кофе на ковер…

— А ты, оказывается, понимаешь по-русски? — засмеявшись, спросил Ходжахмет и, жестом приказав женщине удалиться, принялся успокаивать своего заместителя: — Не сердись, не сердись, уважаемый, у каждого человека есть свои слабости…

— Ах, отдай мне эту служанку, Ходжахмет, отдай! — в сердцах воскликнул Алжирец.

— А ты расколи сперва замысел русской ставки, — сказал Ходжахмет, откидываясь на подушках, — я уверен, что русские что-то такое радикальное задумали. И ты сперва должен решить эту проблему. А уж награды будут потом.

И уже уходя, Алжирец сказал о главном — у русских здесь, в Центре, есть свой внедренный разведчик…

* * *

На втором году службы Володю Ходякова откомандировали в учебку.

Учебка была в городе Омске…

Два месяца были чем-то вроде отпуска, во время которого можно было совершенно забыть про войну и про все, что с нею связано.

Пообвыкнувшись в учебке, Володя как-то пошел искупаться в Иртыше. Вообще, самовольные отлучки из части, не говоря уже о купаниях, формально считались большими проступками, но старослужащему сержанту — «дедушке» Советской Армии, да еще и понюхавшему пороху афганцу, полагались некоторые поблажки. Даже начальник штаба, и тот, увидев Ходякова, неспешно бредущим в сторону реки, не тормозил свой уазик, а проносился мимо, нещадно пыля.

Пылевое облако медленно-медленно отползло право от дороги. Володя сплюнул, откашлялся и невольно взглянул на свои неуставные юфтевые офицерские сапоги… Сорвал пару росших поблизости лопухов, и смахнул с голенищ сухой желтый налет. Внизу за поворотом открывался Иртыш. Широкий. Почти такой же, как Волга у них в Ульяновске. А слева от дороги показались четыре домика кержачьего хутора. Володины товарищи ругали его обитателей, называя бесполезными: «ни самогона тебе не дадут, потому как не пьют, ни насчет баб-с…»

А Ходяков ходил туда — на облюбованное место, под обрывом, где пустынный песчаный пляж растянулся аж километра на два — на три. Кто его мерил?

Хотя прапорщик Елисеев из санчасти, известный в учебном полку спортсмен-десятиборец, бегал тут все босиком с голым торсом. Пробежит мимо валяющегося на песке Володи Ходякова и только крикнет: «Эй, кончай курить, давай спортом заниматься!»

Володя любил здесь лежать и думать. В прошлом году умерла бабушка Валя и его не отпустили на похороны. Начальник штаба сказал, что бабушка не является близким родственником. Мол, кабы мать умерла… Володя тогда едва слезы сдержал. Но не стал унижаться — объяснять, что бабушка Валя дала ему самое-самое дорогое — счастливые дни школьных каникул в деревне. А потом прибежал в каптерку к земляку Сашке Старцеву и все же дал волю чувствам. Поревел.

Через месяц в своем письме мама написала, что ездила в деревню и была у бабы Вали перед самой ее смертью. И совсем не ожидал Володя от мамы, что она написала, как бабушка «велела ему молиться и в церковь ходить», потому как в тайне от его отца и дедушки Ивана Максимовича, когда тот был еще в должности, покрестила Володьку в церкви. И еще мама прислала ему крестик простенький алюминиевый, иконку картонную Богоматери Казанской и молитвослов тоненький в мягкой обложке.

Почтарем тогда у них Леха дружок его был. Раскрыли они с ним посылку еще по дороге в роту. А не то замполит бы с этой религиозной атрибутикой известно как бы поступил!

Носить крестик на груди, Володя не стал, нельзя ему — командир, сержант, и вообще… Не положено. Но спрятал крестик в кармашек своей гордости — офицерской кожаной планшетки, которую почти официально носил повсюду через плечо. А потом, когда едва не лишился сумки по прихоти самодура начштаба бригады, что прямо рвал ее у него с плеча как не положенную сержанту-срочнику, перепрятал крестик под обложку военного билета, и носил его повсюду в нагрудном кармане — рядом с сердцем.

Володя любил приходить в эту оконечность пляжа еще и потому, что иногда здесь можно было встретить Любочку — кержачку с хутора. Она ходила как и вся ее родня по женской линии в платке, скрывающем волосы, глухой блузке с длинным рукавом и плотной юбке по щиколотки. Однако, по всем признакам, ноги у Любочки должны были быть исключительно стройными и красивыми. Володя чувствовал это по ее глазам. Легкой походкой, держа пряменько спинку, Любочка подходила к воде, скидывала простые спортивные тапочки-полукеды и садилась на песок возле кромки набегающей волны.

— Как же ты так загораешь? Разденься! — кричал пробегавший мимо спортсмен Елисеев.

Любочка улыбалась краешками губ и ничего не отвечала. А Володя смотрел на нее издали. И любовался тонкой линией всегда улыбчивого, но в тоже время грустного лица.

Только на второй месяц командировки они с Любочкой все же разговорились. Как-то само собой это произошло. И потом она, приходя сюда, сразу шла не к воде, а подсаживалась метрах в десяти… Володя понял сразу, что, коли родня заметит, очень ей попадет. Любочка садилась на песок так далеко, чтобы было можно расслышать слова, но и не напрягать голос. А так вроде и не вместе сидят: этот солдат, и она — дочка старого кержака Михея Власова.

— А как у вас с женихом знакомятся?

— Сватают. Нас, староверов, здесь по Сибири много. Мы друг о дружке знаем, где невеста, где жених есть.

— А если не понравится?

— Понравится! А иначе батька так даст!

— А не за вашего можно замуж выйти?

— Неа! Только если он в нашу веру перейдет.

— А у вас ведь вера тоже в Иисуса? Так ведь?

— Нет. Не совсем. У нас и книги по-другому написаны, и молимся мы по-другому.

— Но ведь если Бог один? Какая разница.

— Нет. Ты не понимаешь, — мягко и тоненько пела Любочка, глядя в сторону и вытянувшимся из-под длинной юбки большим пальчиком ноги чертя на песке какие-то окружности, — у нас правильная вера. А у всех остальных она неправильная. Во время раскола, это еще до царя Петра было, часть русских людей приняли веру новую, переписанную, а мы, староверы, в скиты удалились. Тогда много наших братиев в гарях пожгли.