Шифр Шекспира - Дженнифер Ли Кэррелл

— Три, если верить книге.

Бен продолжил, а меня мало-помалу начал разбирать смех.

— «…будто автор подарил сию пьесу своей единокровной дочери, ради которой и написал ее перед уходом из театра». Интересно, почему внебрачных детей обзывают «единокровными»? Выходит, законные дети чужие по крови? И что, черт возьми, смешного ты в этом услышала?

Я пожала плечами:

— Просто, помимо того, что Шекспир родился и умер, о нем почти ничего доподлинно не известно. И ты сейчас мне сообщил большую часть этого «почти ничего». — Я начала отметать домыслы один за другим: — «Карденио» был утерян, ни одной рукописи Шекспира не сохранилось, и хотя он нечасто навещал супружеское ложе, законных детей у них было трое… а тут мы узнаем о трех экземплярах «Карденио» и дочери-бастардке.

Бен вглядывался в экран, словно ожидая подсказки.

— Думаешь, рукопись Гренуилла была одной из Теобальдовых? Может, он купил ее где-нибудь и вывез на Запад?

— Может, — неуверенно ответила я. — Хотя Гренуилл утверждает, что она пролежала там чуть ли не с самого написания.

— По-твоему, этому стоит верить?

— Нет, но если так рассуждать, ничему не стоит.

Бен перешел от предисловия к самой пьесе. У него оказался почти дикторский голос, легко передающий поэтический рисунок ритмами речи. Второе, что обращало на себя внимание, — пьеса. Она оказалась провальной. Сэр Генри в артистическом порыве мог бы назвать ее тенью былого величия, а Роз просто выбросила бы с отвращением.

Дон-Кихота и Санчо Пансы не было и в помине. Остальные персонажи, правда, узнавались, хотя Теобальд изменил все имена. Это настолько отвлекало, что в конце концов Бен вернулся к первоначальным, Сервантесовым. Правда, дыры в повествовании остались — словно его изрядно попортила моль. Причем размером с крокодила. Предательство — основа замысла — было целиком вымарано, как и большая часть всякого рода действия. Остались пустопорожние разговоры, по которым слушателю приходилось воссоздавать события: насилие, кровавую схватку в разгар свадьбы, похищение из монастыря… Случись Теобальду перелагать Книгу Бытия, хмуро думала я, он опустил бы все, кроме разговора Евы со Змием, — и съедание запретного плода, и прозрение, и изгнание. В угоду краткости он скорее всего свел бы оба диалога Евы — с искусителем и Творцом — в один. (И верно, зачем попусту терять время и переплачивать актерам?) В результате смысл пропал бы полностью, хотя Теобальду, по-видимому, до таких мелочей дела не было.

— Шекспира в этом дерьме уже не сыскать, — заключил Бен. По большей части он был прав. И все же попадались абзацы, ласкавшие слух, порой до чрезмерности:

Скажите: не встречали ль вы красу небес,

Златую птицу феникс?

Я встречал. И изучил повадки,

И подглядел, где вьет она душистое гнездо.

Но по наивности доверил другу

Свой тайный клад, а он его похитил у меня.

Я почти видела алые с золотом всполохи в черном кружеве ветвей, ощущала запах жасмина и сандала, слышала тяжкий стон разбитого сердца. Должно быть, это чувство передалось и Бену — он надолго умолк.

— Штука в том, — произнес он чуть позже, — что это не просто кудрявые фразы. Если брать их в контексте, получается совсем странно. Я прочел их как монолог, но на самом деле Карденио говорит с пастухом. Бедняга, наверное, чудеснее пегой овцы ничего в жизни не видел, а тут ему плетут про фениксов и душистые гнезда… Вот, посуди сама: читай за пастуха, а я — за Карденио.

— А кто будет рулить?

— Тебе только и надо, что изображать недоумение, а когда я дам знак, сказать «Клянусь вам, господин, едва ли». Сможешь?

— Клянусь вам, господин, едва ли.

— Браво, честный пастух. А мне нравится режиссировать. Отлично поднимает самооценку. Что нужно говорить, чтобы запустить все сначала?

— Дамы и господа, приготовились! — машинально выпалила я и с внезапной тоской поняла, как соскучилась по театру.

— Отлично. Итак, дамы и господа, приготовились… — И, скомандовав самому себе, он принялся декламировать:

Вы, сударь, дивной мудрости образчик.

Скажите: не встречали ль вы красу небес,

Златую птицу феникс?

В моей памяти сломался невидимый клапан, и на меня хлынуло прозрение.

— Что ты сказал?

— Это не твоя реплика.

— К черту реплику! Повтори, что ты сейчас прочитал.

— «Вы, сударь, дивной мудрости образчик…»

Я так резко ударила по тормозам, что машину повело и остановились мы уже на обочине, уходящей под косогор.

— Письмо! — выпалила я не своим голосом. — Письмо Гренуилла. Где же оно? — Я обернулась и стала шарить в груде тряпья. Бен вытащил из-под сиденья мой пакет с книгами и вручил мне письмо. Я судорожно пробежала его глазами, пока не нашла искомое, и протянула листок Бену, указывая нужную строчку.

— «…Вы, сударь, слывете образчиком дивной мудрости…» — прочел он.

— Ты был прав — там, в «Гарвардской книге». Наш старичок золотокоп этого не писал.

Бен поднял глаза.

— Думаешь, Гренуилл знал эту пьесу?

Кровь стучала мне в виски.

— Вряд ли. — К тому времени, когда Гренуилл родился, переделка Теобальда была давно забыта, а Интернета, чтобы разыскать редкую книгу, у него не было.

— Но если Гренуилл не читал «Двойного притворства», — медленно проговорил Бен, — значит, он мог увидеть эту строчку только в своей рукописи. Выходит…

— Теобальд ее не писал.

Никто из нас не посмел озвучить то, что подумали оба: «Ее написал Шекспир».

Я вылезла из машины и прошлась к краю обрыва. Обочину, должно быть, здесь специально расширили, чтобы дать проезжающим полюбоваться панорамой. Мы стояли на скальном выступе — природном балконе, обозревая лежащую под нами долину и далекие горные пики по обе ее стороны, чернеющие на горизонте. Дно долины толстым зеленым ковром устилал лес. Далеко к югу белели под луной скалистые кряжи «Сиона», мерцая, как полог, скрывающий вход в некий таинственный мир.

— Может, это Флетчер, — буркнул Бен. — Ведь у Чемберса сказано, что пьеса написана в соавторстве.

— Может, — согласилась я. — Но ведь ты сам заметил, что отрывок с комедийным подтекстом, а это излюбленный шекспировский прием. Ни один его высокий стих не свободен от железной оправы из насмешки или дурачества — будто поэт не доверял красоте.

— У Теобальда была эта пьеса, — произнес Бен и покачал головой, глядя поверх сумрачного мира. — Подумать только: ему было дано золото, а он напрял из него соломы.

— И потерял то, что имел, — досадливо закончила я. — Все его рукописи пропали. Предполагают, сгорели вместе с театром.

— Многовато пожаров на старину Шекспира, — заметил Бен.