Последние записки красивых девушек - Линн Уэйнгартен

Делия

Я у двери, бегаю взад и вперед, кажется, сейчас взорвусь от нетерпения. То поднимаюсь на цыпочки, то поочередно болтаю ногами, то бегаю на месте. Вся горю.

– Посиди со мной, детка, – говорит Эшлинг. – Хочешь чаю или еще чего-нибудь?

Она подходит ко мне, обнимает за плечи и пытается сделать массаж. Сбрасываю ее руки и, сама того не желая, недовольно вздыхаю. Когда Эшлинг ревнует, она становится невыносимой, просто липучка. Меня это бесит.

Эшлинг возвращается на кушетку и садится, подобрав под себя длинные ноги. Щеки у нее розовые. Она обижена, но старается не подавать виду. «Я тебя не боюсь, – сказала она мне, когда мы познакомились. – Для меня ты не слишком замороченная. Я с тобой справлюсь». Говорила с таким видом, словно этим гордится. Я не стала спорить: пусть себе думает, что так оно и есть.

– Ну что ты так волнуешься? Себастьян прислал сообщение. Она уже в машине. Все прошло отлично. Все идет по плану. Запал подожгли и… – Голос у нее натянутый, а ее сладкие губки сложены в недовольную гримаску.

Все идет по плану.

Подхожу к ней, сажусь рядом и целую.

– Извини, детка, – не моргнув глазом, вру я. Никакой вины не чувствую. Просто так легче. Когда Эшлинг ревнует или ощущает опасность, она с ума сходит. Уж я-то знаю, как это бывает. Сейчас мне не до того.

Сначала она дуется, а потом обнимает меня за шею и притягивает к себе. Приходится терпеть, хотя сидеть так неудобно.

Напоминаю себе, что она принадлежит мне, и так будет всегда. Вспоминаю ту ночь на вечеринке у Тига, когда я была не в себе, теперь уж и не припомню, по какому случаю, и тут подвернулась Эшлинг со своим подвижным личиком и глазищами, как у куклы. Я на нее все сразу и вывалила. Не знаю, как это вышло: слова сами складывались в предложения, и я удивлялась, что все еще в состоянии внятно изъясняться. «Во всем виноват мой отчим, – сказала я. – Тот еще мешок с дерьмом». Я думала, она удивится, мне так хотелось. Но она выслушала меня с невозмутимым видом и кивнула, будто все понимает. И, несмотря на всю дурь, что была во мне, я поняла: эти роскошные глаза повидали на своем веку немало дерьма.

Она тогда сказала: «Может, я тебе чем-нибудь помогу», – и не стала вдаваться в детали. Я подумала, типа принесет мне воды или еще колес, потому что на тот момент соображала через силу.

Тогда мне и в голову не могло прийти, что она имеет в виду. Даже потом, когда она мне объяснила, я не сразу в это поверила. Эшлинг отдала мне все – вот о чем надо себе ежечасно напоминать. Хотя вряд ли такое можно забыть.

Поэтому сейчас, когда сижу рядом с ней, а хочу торчать у двери, поджидая мою Джуни, я делаю над собой усилие и отвечаю на поцелуй Эшлинг.

Эшлинг словно аквариумная рыбка или щенок. Она помнит только последний твой поступок. Сейчас для нее главное – этот поцелуй. Впрочем, внутри у нее стержень из оголенных электропроводов. Так что с ней, да и со всеми остальными тоже, лучше быть настороже.

Глажу ее по спине, прижимаюсь к ней. Закрываю глаза и чувствую, как адреналин гудит во мне, пока наконец-то не слышу звук подъезжающих машин. Поднимаюсь к потолку и прилипаю к нему, как шар, наполненный черным дымом.

– Приехали! – объявляет Эван, вбегая из двери черного хода в гостиную. Он тоже возбужден, но по другой причине: гордится тем, что сделал.

Через несколько секунд они входят в дом. Себастьян чуть заметно кивает. Глаза у Джун сияют больше обычного. Лицо горит от волнения.

– Гнусный тип, – говорит она. – Мне было тошно рядом с ним в одной комнате, когда я думала о том, что он… Хотелось прикончить гада.

Хотелось прикончить гада.

Вдох, выдох, время останавливается. Лицо у меня спокойно. Вдох, выдох, вдох, выдох. Вдох. Время опять пошло.