Утрата - Карин Альвтеген

— Вы поэтому продаете? — тихо спросила Сибилла.

Всхлипнув, женщина покачала головой:

— Нет, мы давно собирались продавать дом. Хотели только до весны подождать, чтобы цена поднялась. — Гунвор Стрёмберг прикрыла лицо правой рукой, словно не хотела, чтобы Сибилла видела, как она плачет. — Сёрен долго болел. Рак печени. А потом, около года назад, он перенес серьезную операцию, и результаты даже превзошли ожидания. Вначале они говорили, что выживают всего лишь сорок четыре процента. — Она покачала головой. — У меня снова появилась надежда. Он принимал лекарства и постоянно наблюдался у врачей, и вроде бы все пришло в норму. Он, конечно, часто уставал, и сил у него стало меньше, чем раньше. Мы начали думать, что тут слишком много работы, и в конце концов решили, что лучше продать дачу и потратить деньги на путешествия. Надо успеть поездить, а то ведь кто знает, сколько нам осталось.

Она снова замолчала. Сибилла положила руку ей на плечо, и прикосновение заставило Гунвор Стрёмберг громко всхлипнуть.

— Дача была нашим любимым местом. Мы приезжали сюда, как только появлялось свободное время.

— Может, стоит подождать с продажей?

Женщина покачала головой:

— Я не хочу больше здесь находиться. Я даже в дом заходить не могу.

Они немного постояли молча. Сибилла убрала руку. В воздухе вдруг пропела труба. Сибилла в удивлении огляделась по сторонам.

— Это Магнуссон. В те дни, когда он здесь, утром он всегда трубит подъем, а вечером играет отбой. Просто так, из любви к жизни, как он сам говорит. — Несмотря на отчаяние, Гунвор Стрёмберг нашла в себе силы немного улыбнуться.

Сибилла прикрыла глаза. Подумать только — жить в таком месте! В полном одиночестве, в покое и мире, с далеким соседом, который напоминает о своем существовании игрой на трубе из любви к жизни.

Мечта о счастье.

— Сколько вы хотите?

Гунвор Стрёмберг повернулась и посмотрела на нее:

— Маклер говорит, что надо просить что-нибудь около трехсот тысяч…

Надежда Сибиллы погасла.

— …Но для меня важнее, кто будет покупателем.

Они посмотрели друг на друга.

— Мы с Сёреном построили дом в пятьдесят седьмом. Мы много работали, старались устроить здесь все так, как нам хотелось, и многое в нашей жизни произошло именно здесь. Порой мне не верится, что мы уедем, а кто-то вселится. И дом останется на месте. Без нас.

Сибилла взглянула на причал, а Гунвор Стрёмберг сильнее запахнула куртку.

— Как будто мы и не играли никакой роли.

— Но это не так, — произнесла Сибилла, которая действительно верила в то, что говорила. — Ведь это вы сделали это место необыкновенным. Этот дом и есть след ваш и вашей жизни. Здесь все ваше. И не только в доме. Даже эта тропинка. Вы проложили тропинку, и она останется здесь навсегда. Вы посадили эти кусты. Все это. А мне оставить нечего. Ничего не останется после меня, когда я умру.

Она замолчала. Что она творит? Может, она сейчас и имя свое назовет, раз уж ее все равно понесло?

— У вас есть сын.

Сибилла закашлялась.

— Да, конечно, — улыбнулась она смущенно. — Я и сама не понимаю, чего я тут наговорила. — Повернувшись к дому, она крикнула: — Патрик, нам не пора, если мы хотим успеть на автобус?

— Вы не на машине? — спросила Гунвор Стрёмберг.

— Нет, мы приехали на такси.

— Я могу подбросить вас до города.