«Крысиный остров» и другие истории - Ю Несбе

— Если не дашь мне формулу, мы найдем ее и убьем.

В руках у него фотография в рамке. Себя я, разумеется, узнаю, а вот женщина рядом со мной совершенно незнакомая. Мы одеты как жених и невеста, и я силюсь припомнить, по какому случаю мы так нарядились — наверное, в честь карнавала или какой-то розыгрыш придумали. Я по-настоящему пытаюсь вспомнить, но красивое, хоть и стареющее лицо женщины не вызывает у меня никаких воспоминаний. А Эггер, похоже, всерьез полагает, будто угрожает мне. Может, он слегка не в себе?

— Господин Эггер, мне и впрямь очень жаль, — говорю я, — но вынужден признать, что не понимаю, о чем вы говорите.

Чувства, которые я вижу во взгляде Эггера, сложно охарактеризовать однозначно. Ярость? Ненависть? Отчаяние? Страх? Как я уже сказал, точно и не определишь.

— Шеф! — послышался другой голос.

Я посмотрел вглубь комнаты, на мужчину с сержантскими нашивками на груди. Автоматом он показывает на потертый кожаный чемодан:

— Там что-то гудит.

Остальные машинально отступают к стене.

— Браун! — командует Эггер. — Проверь, не бомба ли там.

— Яволь! — Из полумрака выступает еще один мужчина.

Он держит в руках металлический предмет, похожий на те, что в былые времена назывались мобильными телефонами. Подносит его к чемодану. И я наконец узнаю этот чемодан — он достался мне от моего брата Юргена. Неужто это я его сюда привез? Но тут я понял, почему ничего не понимаю и почему у меня такое ощущение, будто я смотрю на пазл, где отсутствуют не просто отдельные кусочки, а целые фрагменты. Стоящий на столе прибор с монитором очень похож на тот, что я когда-то применял при работе с пациентом, пережившим травму. Такой прибор называется макулятором памяти, и он способен стирать из памяти отдельные образы и темы, оставляя остальные воспоминания нетронутыми. Значит, я пропустил собственную память через уничтожитель? Эггер спрашивал про какое-то описание… Получается, я удалил из памяти это описание? Чего — бомбы? И эта самая бомба лежит в…

— В чемодане все чисто, — говорит мужчина с металлическим аппаратом.

— Открывай! — командует Эггер.

Люди вокруг прижимаются к стенам. Сердце у меня колотится быстрее.

— Если мы не найдем формулу, то умрем, — шипит Эггер. — Давай живей!

Сержант делает шаг к чемодану и, расстегнув оба замка, кажется, задерживает дыхание и роняет открытый чемодан на пол. Жужжание оглушительное, а перед глазами словно бушует черная буря, живая ночь. Лишь секунду спустя я понимаю, что это такое. Тяжелой неделимой массой поднимается оно к потолку и дробится на части, которые распадаются на более мелкие части. Это мухи. Жирные, мясистые мухи. И теперь, когда они заполонили всю комнату, взгляд мой упал на содержимое чемодана.

Человеческая голова — вот что там лежит.

Череп вскрыт. Глаза, губы, щеки — все мягкие ткани отсутствуют. Видимо, их пожрали личинки — целое поколение, а может, и больше, — которые уже успели превратиться во взрослых мух. И несмотря ни на что, возможно благодаря безволосой голове и черепу в форме яйца, я узнаю необычайно умного ученого, которого я когда-то назначил своим заместителем, Бернарда Юханссона.

Ветер откидывает в сторону тяжелые занавески, в комнату врывается солнечный свет, и мое лицо обдает горячим воздухом.

— Мухи! — кричит Эггер. — Они к свету летят! Ловите мух!

Остальные недоуменно смотрят на него. Переводят взгляд на мушиный рой, волшебным образом рассосавшийся. Теперь в комнате осталось лишь несколько мух — они вьются под потолком, вокруг вентилятора.

Один из мужчин принимается стрелять по ним.

— Нет! — кричит Эггер.

Судя по голосу, он того и гляди расплачется.

Меня никто не останавливает, я встаю, подхожу к окну и раздвигаю занавески.

Я смотрю на склон холма, на крыши внизу, чуть поодаль застройка заканчивается, уступая место пустыне. А дальше — лишь песок и солнце, оно либо молодое и поднимается, либо старое и садится, сложно сказать, когда не знаешь, где какая сторона света. Вид очень красивый. И кстати, о небе: ведь эти мухи впервые за всю свою короткую жизнь — средняя продолжительность жизни мухи составляет двадцать восемь дней — ощутили свободу и уносят в небеса голову Бернарда Юханссона, то есть ее съеденные частицы. Я закрываю глаза и сам тоже ощущаю удивительную свободу, несмотря на вооруженных людей у меня за спиной. Не знаю, отчего это, но я совершенно точно от чего-то избавился и теперь чувствую себя легким, как… да, как муха.

А если они не лишают меня свободы, значит пристрелят? Возможно, и так. Ведь я что-то забыл — скорее всего, решил стереть из памяти. По крайней мере, это единственное возможное объяснение, которое кажется очевидным, если соединить точки, представшие передо мной в этой комнате. И, подводя итог отмеренного мне времени, что я скажу?

Что я потратил мою жизнь, мои двадцать восемь дней, разрабатывая АИД1, препарат, благодаря которому человек, возможно, будет меньше страдать. Поэтому нет, это время не потрачено впустую. Все хорошо, у меня всего было вдоволь.

И тем не менее где-то там, внутри, меня гнетет странная пустота. Словно ампутированный орган — да, иначе и не опишешь. И, вглядываясь в эту пустоту, я чувствую: мне чего-то недостает. Мне недостает былой любви — любви к одной-единственной женщине.