«Крысиный остров» и другие истории - Ю Несбе

— Быстрым, но не факт, что безболезненным, — закончил он.

— Ты так хорошо все продумал, Юханссон. Вот только кое-что забыл. Что, если я не боюсь умирать? Или, точнее говоря, вдруг я полагаю, что «Анх» для человечества — все равно что расщепление плутония сто пятьдесят лет назад? То есть возможность создать лучший мир, но также и возможность разрушить его за одну ночь. Ни в земной коре, ни в атмосфере не достаточно компонентов для того, чтобы изготовленного из них «Анха» хватило на всех. Кто тогда будет решать, кого одарить вечной жизнью? Кто смирится с мыслью, что решать не ему самому? Если население будет умирать лишь в результате катастроф, самоубийств и убийств, придется вводить строгие правила контроля рождаемости — иначе уже через поколение планету ждет перенаселение. И кому решать, кто именно получит право на размножение? Короче говоря, если распределением «Анха» не займется некий общемировой орган власти, то война развяжется не между конфедерациями — каждый будет за себя, все, соседи и родственники, станут биться друг с другом. Моя смерть — это капля в море. Море крови. Если я передам им формулу. Так что валяй, Юханссон, действуй.

Юханссон кивнул, как будто ему такая мысль уже приходила в голову. Или, по крайней мере, он учел, что такая мысль придет в голову мне.

— Сколько тебя помню, Ральф, ты всегда был утилитаристом. Разумеется, считать, будто человек обязан жертвовать собой ради, как говорят в Западной конфедерации, высшего блага, — идея благородная. Поэтому я всегда восхищался не только твоим умом, но еще твоим характером и способностью любить других больше, чем самого себя. Кстати, где Клара?

Я не ответил. Вообще бровью не повел. Но он, возможно, заметил, как на лбу у меня выступил пот.

— Ясно, — тихо проговорил он, — они ее найдут. И формулу тоже. Они пропустят твой мозг через «Экзор». Они высосут из тебя все.

— Чушь, — отмахнулся я.

— Правда?

Несколько секунд в гостиной слышен был лишь стук капель о вечнокоричневый газон там, на улице. «Экзором» владеет армия. По слухам, он стоит в бункере на месте древнего Лувра и его охраняет целое войско. Чтобы восстановить воспоминания, ему не нужен мозг целиком — крошечных фрагментов достаточно, чтобы воскресить всю память. С другой стороны, не исключено, что на всю процедуру потребуется год, а стоит она столько, сколько стоит энергопотребление целого города за тот же срок. Как и в научных вопросах, Юханссон был прав. Ради препарата, способного обеспечить вечную жизнь, они согласятся и на «Экзор».

Мой мозг отнесся к проблеме так, как предписывал Декарт: сперва интуитивно, затем дедуктивно. Вывод получился удручающий, и как раз поэтому — как бы странно это ни звучало — мне полегчало. Существовало лишь одно решение, это очевидно, и мне не требовалось мучить мозг сомнениями, размышлениями и уговорами.

— В прежние времена охотники нередко привозили с собой из Африки трофеи, — сказал я, поднимаясь. — Головы носорогов, зебр, львов и антилоп прибивали вот здесь, — я показал на стену над камином, — но крупных млекопитающих в Африке не осталось, поэтому я привез вот это. — Я поднял старую тяжелую винтовку для охоты на слонов, которую купил на базаре в Марракеше. — Продавец утверждал, будто из этой винтовки убили последнего слона в Африке. Мне показалось это забавным: повесить над камином не львиную голову, а винтовку. Мертвая винтовка, утратившая свою функцию, побежденная, висит на стене, на посмешище всем вокруг. Все мы умрем, но что, если перед смертью совершим что-нибудь полезное для стаи, для общества? Да, я, пожалуй, утилитарист, я верю, что мы обязаны совершать любые поступки, которые приносят человечеству больше пользы, чем вреда, хотим мы того или нет.

Я передернул затвор, и ржавый механизм нехотя послушался. Я заглянул в дуло.

— Ральф, — встревоженно начал Юханссон, — не дури, если застрелишься, пользы от этого не будет. Возможно, это проявление утилитаризма, но «Экзор» вскроет твой мозг и после того, как ты умрешь.

— Я вот о чем, — сказал я, — нравственный поступок вовсе не обязательно имеет нравственную же мотивацию. Например, вот в этом поступке я руководствуюсь собственным эгоизмом, моей любовью к жене и ненавистью к тебе.

Я навел ружье на Бернарда Юханссона, прицелился ему в голову и нажал на спусковой крючок.

Выстрел был громким, а вот отверстие во лбу Юханссона, учитывая крупный калибр пули, довольно маленькое.

— И тем не менее поступок мой очень утилитаристский.

Я обошел труп и убедился, что дивану Клары прежним никогда больше не стать.

До Испанской Сахары я добирался долго. Несколько дней я прислушивался к тихому потрескиванию, которое издавали жующие личинки, — не уверен, что звук этот доносился из чемодана, возможно, он живет в моей голове. Потом он стих. Так умолкает кофейник перед тем, как закипеть. Затем послышался тихий гул. Который становится все громче и громче. Наконец закипело. Клара, любимая моя. С лестницы доносятся голоса и тяжелый мерный топот. Они не боятся меня, знают, что у них вся власть на свете, вот только времени недостает. Времени у всех нас мало. С самого рождения мы уже начинаем умирать.

Вот мои последние мысли. Они — о письме. О мышах. Об Антоне. О решении. А теперь, Клара, я вынужден тебя покинуть.