Остров Феи Морганы - Джон Мартин Лихи

которых женщины сходят с ума. Но почему они это делают? И ведь я был уверен, что моя Аманда стоит неизмеримо выше подобных слабостей. Почему она поддалась твоим чарам? М-да! Хотя она могла бы поступить по-человечески: она, да и вы оба, могли бы дождаться, пока она разведется с беднягой-мной. Пока я надрывался ради неё, пока вкалывал как каторжный, тебе обязательно нужно было ее украсть.

– Украсть её?!

Чантрелл рассмеялся – и этот смех полоснул прямо Грисуолда по сердцу.

– Украсть её? Да у таких, как вы, женщину и красть не надо! А что до развода, вы прекрасно знаете, что она боялась – боялась, что вы убьете её, ведь вы не раз ей этим угрожали. Если в чьем-то сердце и царил леденящий, первобытный ужас, так это в сердце Аманды. Бросьте разыгрывать комедию передо мной, Грисуолд. Я всё знаю.

– Ты много чего знаешь! Но Судьба отдала тебя в мои руки, чтобы я свершил над тобой мою месть. Не пожелай жены ближнего твоего. У тебя был твой час триумфа. Теперь настал мой.

– Будь по-вашему.

– Ты у меня запоешь совсем по-другому, когда я за тебя возьмусь, Красавчик Ферди. Ты еще проклянешь тот самый час, когда явился в этот мир.

Фердинанд Чантрелл усмехнулся.

– Бедный глупец! Проклинать час своего рождения после того, как я познал рай благородной женской любви?

– Вздор! – оборвал его Грисуолд, скрежеща зубами.

– Разумеется, для такой извращенной, убогой души, как ваша, это вздор. Любовь? Да вы понятия не имеете, что это такое. И никогда не узнаете.

– Мне только тебя в учителях и не хватало! Но теперь ты в моих руках, наконец-то ты мой, и ты проклянешь тот день, когда впервые увидел Аманду!

– Никогда! – воскликнул Чантрелл, и в его темных глазах вспыхнул огонь, который Грисуолду на мгновение показался отсветом иного мира, куда более чудесного и таинственного, чем наш. – Она была моей – моей, только моей! Пусть даже мне был отпущен всего один короткий год. Пожалеть о том дне? Ничто из того, что вы можете со мной сделать, не заставит меня пожалеть. Пожалеть, что я встретил Аманду? Да будь у меня тысяча тысяч жизней, а у вас – тысяча тысяч демонов, чтобы терзать каждую из них тысячей тысяч изощренных способов в течение ста миллионов лет – даже тогда я превозносил бы свою любовь к Аманде!

– Ну и ну! – присвистнул Грисуолд. – Тебя бы стоило прозвать Ферди Гиперболическим.

Несколько мгновений он молча разглядывал Фердинанда Чантрелла, а затем произнес:

– Но если оставить поэзию в стороне… неужели она была и остается столь дорога тебе, хотя сейчас она всего лишь…

– Ангел! – прервал его Чантрелл. – На небесах!

– Череп и кости, – отрезал Грисуолд, – если только, конечно, она не превратилась в щепотку пепла в погребальной урне.

Чантрелл безмолвствовал. С лицом и всем обликом Грисуолда происходила странная перемена. Он сунул оружие обратно в карман и как-то загадочно улыбнулся своему собеседнику.

– Так ты подумал, что я это всерьез? – рассмеялся он. – Надо же, надо же!

– О чем вы говорите?

– Да всё о том же, о моем маленьком представлении, – пояснил Катберт Грисуолд. – Ты и впрямь поверил, Ферди? Всего лишь невинная шутка, и…

– Шутка?

– Немного дешевой театральщины, Ферди, – улыбнулся Грисуолд. – Ты и правда решил, что я собрался тебя убить? Выбрось это из головы. Аманда – будь она сейчас хоть черепом с костями, хоть горстью пепла – для меня пустое место, а память о ней – и того меньше. Мир полон дураков, но нет дурака больше, чем мужчина или женщина, пытающиеся удержать супруга, чье сердце принадлежит другому. Конечно, если ты любишь того, кто уходит – а я любил Аманду, – потеря эта горька. Но именно в такие минуты человек являет себя либо философом, либо дураком. Дурак бросается убивать любовника или их обоих. Философ же говорит себе: «Раз она разлюбила меня и хочет быть с другим, пускай идет», – и утешается мыслью, что она – не единственная рыбешка в этой луже, называемой людьми жизнью.

– Что до угроз, о которых ты помянул… что ж, признаю, они были, но то была сплошная показуха, Ферди. И доказательство тому – то, что в час испытания я повел себя как истинный философ. Ведь ты не думай, будто я не пустился за тобой в погоню потому, что не смог тебя отыскать. Повторяю, я оказался философом. Это был горький час, но я сказал себе: «Пускай идет, и дай Бог ей найти с ним то счастье, которого она не нашла со мной». Да, Ферди, это был жестокий удар, но именно так я и сказал. И повторил бы это снова.

– Рад, – после некоторого колебания произнес Чантрелл, – что вы смотрите на вещи столь здраво.

– Одно только, Ферди: хотелось бы мне, чтобы она поступила здраво, по-человечески – дождалась бы развода. Но в этом, полагаю, виноват я сам с моей проклятой театральщиной – всегда за мной водился такой грешок, Ферди. Надеюсь, она меня простит. Что ж, дело сделано, теперь ничего не исправишь. Мир ее душе.

Фердинанд Чантрелл ничего не ответил. Он внимательно и с некоторым недоумением смотрел на собеседника. Что ему было думать обо всей этой странной истории? Неужели угрозы Грисуолда и впрямь была всего лишь показухой? Или же это дьявольская хитрость человека, зловещего и наполовину безумного?

– Ладно, пойдем, – сказал Грисуолд, поворачиваясь. – Прыгай в эту скорлупку, доберемся до «Горгоны», и я тебя покормлю. Чертовски скверный способ обойтись с полуголодным человеком – заявить ему, будто собираешься убить его и скормить рыбам! Но ведь порой, понимаешь, Ферди, парню нужно просто немного пошутить.

– Пошутить? Если все ваши шутки такого рода, то надеюсь, вы никогда больше не станете шутить со мной подобным образом.

– Ха-ха! – отозвался Грисуолд, отталкивая лодку от берега. – Ну ведь обвёл я тебя вокруг пальца! Признай, Ферди: ты же подумал, что я взаправду – взаправду решил тебя убить.

– По вашему виду вполне можно было поверить. В глазах у вас было что-то кровожадное и страшное.

– Ха-ха! – хохотнул Грисуолд.

– Но зачем, – спросил Чантрелл, – зачем вы это сделали?

– Да так, просто захотелось подшутить, Ферди. Чистой воды театральщина,