В никуда - Нельсон Демилль

Через десять минут я нашел нужный дом – музей располагался в старой французской вилле, где по иронии судьбы во время войны находилась американская информационная служба. Я заплатил доллар и вошел во двор, где на траве ржавел большой американский танк "М-48". Здесь оказалось намного спокойнее, чем на улице – ни настырных торговцев, ни попрошаек, – так что мне даже понравилось в Музее американских военных преступлений.

Я обвел глазами экспозицию – в основном фотографии в рамах, и весьма впечатляющие: побоище в Милай, жестоко искалеченные женщины и дети, младенцы-уроды – жертвы применения отравляющих веществ, бегущая от шквала американского напалма голая девочка, южновьетнамский офицер, вышибающий вьетконговцу мозги во время наступления 68-го года, ребенок, сосущий грудь мертвой матери, и так далее в том же духе.

Дальше – галерея подонков: Линдон Джонсон, Ричард Никсон, американские генералы, включая моего дивизионного командира Джона Толсона, ратующие за войну политики и в пику им – антивоенные выступления по всему миру, избивающие студентов полицейские и солдаты, Кентский расстрел[24]и так далее. Подписи на английском были немногословными, да этого и не требовалось.

Тут же висели фотографии видных противников войны: сенатор из моего родного штата Джон Керри, который в 1968 году служил во Вьетнаме в то же время, что и я, Юджин Маккарти[25], Джейн Фонда с северовьетнамским зенитным пулеметом в руках и другие.

В отдельной витрине лежали американские медали, которые ветераны в знак протеста отослали в Ханой.

Я буквально слышал, как 60-е вопиют в моей голове.

А дальше была целая подборка особенно волнующих снимков и сопроводительный текст: сотни человеческих существ построены в одну шеренгу – их расстреливает взвод солдат, а раненых добивают из пистолета. Но оказалось, что это не очередное американское или южновьетнамское преступление. Подпись объясняла, что жертвы – южновьетнамские солдаты и проамерикански настроенные горные племена, которые продолжали сражаться после того, как Сайгон сдался победоносным коммунистам.

Горцы принадлежали к FULRO – Объединенному фронту борьбы за независимость угнетенных рас, согласно тексту под снимком снабжаемой деньгами из ЦРУ группке бандитов и преступников. Картины хладнокровного убийства должны были послужить уроком всем, кто вознамерится выступить против правительства. Но на этот раз власти просчитались: фотографии действовали на западного человека совсем по-иному. Я заметил, как побледнела и потрясенно застыла стоявшая рядом со мной американка.

А я смотрел и не мог определить, что чувствую. Экспозиция была явно односторонней – например, умалчивала о коммунистическом побоище в Хюэ и в Куангчи, которое я видел собственными глазами.

Я понял, что насмотрелся, и вышел на солнце.

У музея были почти одни американцы, но как бы разделенные на поколения: люди постарше, явно ветераны, хмурились и, выражаясь словами подслушанной фразы, ругались на "кондовую пропаганду". Другие приехали с женам и детьми и держались спокойнее.

Довольно забав на одно утро. Я вышел на улицу. И только теперь заметил лоток с сувенирами: военной амуницией, вазами из осколков снарядов, старыми солдатскими медальонами и сделанными из кусков дюраля вертолетами "хью". Здесь же лежали давнишние зажигалки "Зиппо" с именами прежних владельцев, изречениями, девизами подразделений и прочей чепухой. Я заметил одну, на которой было выгравировано то же, что на моей: "Смерть – мой бизнес, и этот бизнес идет успешно". Я сохранил ее до сих пор, но оставил дома.

Я вышел в ворота на улицу Вовантан и повернул к центру.

И то и дело уголком глаза и краем сознания подмечал остатки армии Республики Вьетнам: то совершенно дряхлого мужчину среднего возраста, то слепого, то калеку без руки или без ноги, скрюченного, сгорбленного, со шрамами. Одни побирались, устроившись в тени, а у других даже на это не хватало сил.

Некоторые, заметив меня, кричали:

– Привет! Ты джи-ай[26]? Я из АРВ.

Это были люди моего поколения, мои бывшие союзники. И я мучился совестью от того, что не обращал на них внимания.

Обратная дорога в отель не заняла много времени. И когда я оказался в прохладном вестибюле, мне показалось, что меня настиг накативший из Канады холодный фронт.

Я справился у конторки о паспорте – снова невезуха. И никаких сообщений. Тогда я поднялся на шестой этаж – захотелось заказать массаж. Разделся в мужской половине, взял полотенце, халат, банные шлепанцы и принял душ – выгнал из пор, но не из головы, потливый, жаркий Сайгон.

А потом лежал на циновке в тихой комнате, и из громкоговорителей лилась спокойная музыка. Мне принесли пиалу саке. После третьей у меня немного зашумело в голове. А тут еще мелодия "Ночи в белом бархате". И я перенесся в 1972 год.

Я попыхивал из пузатого большого кальяна в ее квартире на улице Тудо – неподалеку отсюда, – а она лежала рядом, и на ней ничего не было, кроме конопляной улыбки. Мы передавали друг другу мундштук, и ее черные шелковистые волосы щекотали мое плечо.

Но вот дама начала меркнуть, а до меня стало доходить, что мои ощущения по поводу прошлого сродни ностальгии по ушедшим годам. Я больше не молод, но некогда был в этом месте молодым, и для меня город как бы застыл во времени. И пока он не меняется, со мной живет моя юность.

Я, должно быть, отключился, потому что служитель слегка потряс меня за плечо и сказал, что у меня есть массаж. Это означало, что подошла моя очередь.

Распорядитель провел меня в кабинет "С", где стоял накрытый чистой белой простыней массажный стол. Я снял халат, сбросил шлепанцы и, завернувшись в полотенце, потягиваясь и зевая, улегся.

Через некоторое время в комнату вошла симпатичная женщина в белой короткой юбке и белой блузке без рукавов.

– Привет! – улыбнулась она.

Без долгих разговоров заставила меня перевернуться на живот, накинула на бедра полотенце и вспрыгнула на стол рядом со мной.

Для такой миниатюрной дамы она была невероятно сильна, и во мне затрещали все косточки и суставы. Массажистка ухватилась за перекладину над головой и голыми пятками стала мять мне спину. Пальцы ног месили мне мышцы.

На всех стенах висели зеркала, но это казалось в порядке вещей. Мы могли любоваться друг другом, и она все время улыбалась.