Пирог из горького миндаля - Елена Михалкова

– Мы уезжаем завтра утром, – сухо сообщила мать. – Ты довольна?

Если бы она попыталась расспросить Тишку, девочка все бы рассказала. Но Татьяна слишком устала. Больше месяца кроличьих танцев перед пастухом закончились ничем, потому что у ее дочери сдали нервы. Она не хотела слышать никаких объяснений. Несправедливая, иррациональная обида разбухала в ней, и Татьяне стоило больших трудов удержать ее внутри.

«Я старалась ради нее. А она!»

Тишка спустилась на первый этаж, ведя рукой по нагревшимся перилам. Дом – хороший. Ей будет его не хватать.

Внизу никого не было. Взрослые к вечеру решили жарить шашлык в саду. Все они стали обращаться друг с другом подчеркнуто доброжелательно, словно пытаясь загладить впечатление от ее дикой выходки, но все это отдавало фальшью.

Тишка прошла столовую с насупившимся буфетом, миновала горку, в которой сочувственно поблескивали бокалы. Библиотека с длинными книжными шкафами – темная, уютная, как домик под столом, сделанный из одеяла. Гостиная, где со стены взирает огромный портрет Прохора: пронзительный взгляд, раскрытая книга под грубой ладонью.

Вокруг все заставлено подарками, которые преподносили великому писателю. Статуэтки, кубки, вазы… Самая волшебная, малахитовая, зеленеет на столе. В ней никогда не бывает цветов – наверное, не найти достойных такой красоты. В зеркале над искусственным камином темнеет ее отражение.

На Тишку снова накатила слабость, и она ухватилась за край стола. Эти приступы, во время которых ее бросало в холодный пот, стали повторяться почти каждый час.

И живот опять ноет. Надо попросить у мамы таблетку…

– Выгнали тебя?

Тишка вздрогнула.

Пашка стоял в дверях. За ним сгущался сумрак коридора.

– Пошел вон, – хрипло сказала она. – Иначе опять врежу.

– Да ты уж свое отвоевала, – рассмеялся Пашка.

Один глаз у него заплыл, на щеке остались царапины. Но выглядел он победителем.

– Как же ты мне надоела. Все вы.

– И дед? – не держалась Тишка.

– При чем здесь он? Вы, малолетки. Сытые…!

Он произнес такое слово, что Тишку передернуло – не столько от ругательства, сколько от ненависти в его голосе.

– Дед тебя не выберет! – прошипела она.

Пашка внезапно рассмеялся.

– Да и пускай! Что бы ты понимала, дура. Здесь совсем другая игра идет! И ставки в ней выше. Ты хоть знаешь, что такое ставки?

Тишка промолчала, с ненавистью глядя на парня. Ей было худо, почти так же худо, как в доме Изольды. Стены то и дело шли волнами, перед глазами сгущалась пелена. Надо было уйти, но при мысли о том, что придется протискиваться мимо Пашки, как будто она бежит с поля боя, внутри все бунтовало.

– Противная ты, – задумчиво сказал Пашка. – И везде лезешь! Кто тебя просил про птицу рассказывать?

– Ты ее убил!

– Ну и что? Хотел как лучше.

«Прохору эту лапшу вешай на уши», – собиралась сказать Тишка, но к горлу из желудка поднялся ком.

– Я про тебя все знаю, – выдавила она, преодолев тошноту. – И Лелик знает.

– Тебя завтра уже здесь не будет. Ту-ту! Наденут на тебя смирительную рубашку и повезут в белой карете.

– Чего?

– Ты же психическая. Тебя надо подальше от людей держать. Твоя мамашка тебя в психушке закроет, ты в курсе?

– Что ты врешь!

Но страшное подозрение вдруг кольнуло в сердце: а если правда?