Ноктэ - Кортни Коул

И с этими простыми словами возникает ощущение, что он наступил мне на солнечное сплетение, выдавливая весь, до последней крупицы, кислород.

— И зачем бы нам делать это сегодня? — удаётся выдавить мне сквозь сжатое горло. Наш отец необычайно молчалив, наблюдая за нашим диалогом.

Финн поднимает взгляд на меня.

— Потому что мы ещё там не были. Я не хочу, чтобы мама думала, будто мы её забыли.

Поперхнувшись, папа подхватывает свою тарелку (которая, кстати, является одной из набора шестнадцати идеальных фарфоровых тарелок с их свадьбы), прежде чем броситься вон из кухни. Я свирепо смотрю на брата.

— Мама мертва. Она ни о чём не думает.

Взгляд Финна не дрогнет.

— Ты этого не знаешь. Ты понятия не имеешь, что она видит или не видит. Ну так как, ты хочешь навестить её сегодня?

В его голосе слышатся суровые нотки, что-то строгое и осуждающее. Я с трудом сглатываю, поскольку совсем к этому не готова.

— Я не могу… пока, — наконец-то тихо выдаю я. И хотя его голубые глаза смягчаются, он не отводит взгляда.

— Не думаю, что со временем станет легче, — отвечает он.

Я отрицательно качаю головой.

— Я на это и не надеюсь. Просто… я не готова. Ещё нет.

— Ладно, — сдаётся Финн. — Чем ещё ты бы хотела сегодня заняться?

Я смотрю в окно, мой взгляд мгновенно устремляется к воде.

— Я соскучилась по крабовым ножкам.

Финн улыбается, той ленивой улыбкой, которую я так люблю.

— Тогда — ловля крабов.

Так что я сваливаю посуду на кухне и поднимаюсь наверх, чтобы переодеться в старую поношенную одежду и шляпу для защиты своей белоснежной кожи от солнца. С Финном я встречаюсь в фойе.

— У тебя есть солнцезащитный крем в той штуковине? — Финн поглядывает на мою гигантскую пляжную сумку.

Я киваю.

— Конечно.

Мы направляемся к тропе, ведущей к пляжу, затем перелезаем через камни и заросли водорослей, чтобы добраться до шаткого пирса. Наша маленькая лодка плавно покачивается на привязи, её сереющие бока выцвели на солнце.

Когда мы ступаем на борт, я слизываю солёный воздух со своих губ, а лёгкий ветерок отбрасывает волосы с лица. В грузовой отсек уже загружены ловушки для крабов, и Финн поднимает якорь, чтобы мы могли отплыть в бухту.

Солнце проникает сквозь тонкий материал моего рукава, и я представляю, что даже сейчас образуется ещё больше веснушек, но меня это не волнует. Всё, о чём я забочусь, — движение по воде через водную зыбь и дальше в океан.

Финн наклоняется и хватает дырявый котелок, выбрасывая его за борт. Оранжевый буй покачивается на волнах, помечая нужный участок, а мы двигаемся к следующему и сбрасываем ещё один. В общей сложности мы опускаем пять котелков, а потом дрейфуем дальше по течению в море и расслабленно лежим на корпусе лодки, загорая на солнце.

Я смотрю на небо, на его синеву и наблюдаю, как белоснежные облака резвятся друг с другом, подпрыгивая, растягиваясь и паря в воздушном пространстве. Это заставляет меня задуматься, а там ли рай? И существует ли он вообще? Такие мысли приходят мне в голову, разумеется, из-за мамы. Потому что она всегда присутствует в глубине моего сознания. И потому что этим утром Финн сорвал пластырь с этой раны.

— Может быть, рай — это другое измерение, — размышляю я вслух. — Может быть, люди существуют там прямо сейчас, ходят и разговаривают рядом с нами, а мы просто не можем их видеть. И, возможно, они так же не могут видеть нас.

Финн лежит на спине, руки сложены за головой, глаза закрыты.

— Я думаю, они нас видят.

— То есть ты, безусловно, считаешь, что рай существует? — с сомнением спрашиваю я. — Как ты можешь быть в этом уверен?

— Я и не уверен, — отвечает он. — Но я в это верю. И мама верила.

Это привлекает моё внимание, и я пристально смотрю на него.

— Откуда ты знаешь?

Он не обращает внимания на мой встревоженный тон.

— Потому что как-то раз она сама мне рассказала. Мама любила книги из серии «Куриный бульон для души», помнишь?

Конечно же, я помню.

— В прошлом году она купила мне «Куриный бульон для души подростка»[14] и положила её в мой рождественский чулок.

А я хотела подарочную карту iTunes.

Финн улыбается, не открывая глаз.

— Ну, она положила «Куриный бульон для скорбящей души» в фойе зала ожидания. Я прочёл её однажды, когда мне было скучно, и она застукала меня за этим.

Я хихикаю, поскольку могу только вообразить, какой счастливой она, вероятно, была… думая, что наконец повлияла на литературный вкус Финна. Она обожала эти чёртовы книги.

— Одна из историй была о загробной жизни. Что-то такое. Она была её любимой.

Финн замолкает, и я жду.

И жду.

— И? — подсказываю я. Он открывает один глаз.

— И? О, ты хочешь услышать историю?

Я закатываю глаза.

— Естественно.

— Отлично. — Финну явно это скучно, но он уступает мне. — Давным-давно жила-была колония водяных жуков. Они были замкнутой колонией, семьёй. Куда шёл один, туда же отправлялись и остальные. Но время от времени кто-то один отбивался от толпы, заползал на кувшинку водяной лилии и никогда больше не возвращался. Это была великая тайна для семейства водяных жуков. Они не могли понять, что случалось с членами их семьи или почему те исчезали. Они часто говорили об этом и беспокоились, но никак не могли разгадать эту загадку.

Финн открывает глаза и смотрит на воду, мимо меня, мимо волн в самую глубь горизонта. Он устремляет взгляд вдаль, в сторону красного маяка, пеликанов, ныряющих за своим ужином вокруг него, и волн, разбивающихся о скалы.

— Ну так вот, однажды очередной водяной жук взобрался на лилию, привлечённый туда неведомыми силами внутри него, силами, которые он не понимал и не мог контролировать. И, сидя там, на солнце, он превратился в прекрасную стрекозу. Сбросил свою кожу водяного жука и расправил радужные крылья, которые поблёскивали в лучах солнечного света. Крылья настолько большие и сильные, что он мог летать в воздухе, делая петли в небе.

— Новоиспечённая стрекоза была в восторге от своего нового тела и думала про себя: «Мне нужно вернуться и рассказать остальным. Они должны узнать о том, что происходит, и перестать бояться этого». Поэтому она полетела вниз и спикировала в воздухе прямо к воде. Но, к сожалению, не могла опуститься ниже поверхности воды, туда, где плавали водяные жуки. В своём новом обличии стрекоза больше не могла общаться со своей семьёй. Однако она оставалась спокойной, поскольку знала, что однажды вся её семья тоже преобразится и они снова будут вместе.