Возвращение - Хокан Нессер

Повисла неловкая пауза. Роот почувствовал, что голоден, и подумал, почему ему, во имя всего святого, ничего не предлагают.

– Его отпускали на волю?

– Он никогда не просился, – объяснил Бортсма. – А мы никого не принуждаем.

Роот кивнул. О чем бы еще спросить?

– Значит, у вас нет никаких подозрений… – сказал он задумчиво, – никаких идей, кто бы мог желать ему смерти?

– А у вас есть? – спросил куратор.

– Нет, – признался Роот.

– И у нас нет, – сказал директор. – Ни малейшей догадки. Здесь он вообще ни с кем не общался. Ни по-хорошему, ни по-плохому… Видно, кто-то его поджидал.

Роот вздохнул:

– Видимо, так. – И на некоторое время замолчал. – Кстати, та женщина. Которая его навещала… в позапрошлом году… или когда там это было… Кто она?

Бортсма, посмотрев на куратора, сказал:

– Я не знаю.

– И я не знаю, – добавил куратор. – Надо посмотреть в журналах, если интересно.

– Почему бы нет? – согласился Роот.

Две сотрудницы архива довольно долго искали нужную запись, но в конце концов им удалось ее найти.

5 июня 1992 года. Пятница.

Анна Шмидт.

– Адрес? – спросил Роот.

– У нас его нет, – ответила та, что постарше. – Адрес не требуется.

– Только имя?

– Да.

Роот вздохнул:

– Как она выглядела?

Обе пожали плечами:

– Спросите об этом у охранников.

– Можно узнать, кто в тот день дежурил и кто мог ее видеть?

– Конечно.

Это тоже оказалось небыстро. Но Роот хотя бы успел заглянуть в столовую и купить пару бутербродов с сыром, пока они искали нужные фамилии.

– Вы Еммелин Вайгерс?

– Да.

– Вы дежурили пятого июня тысяча девятьсот девяносто второго года?

– Да, наверное.

– В тот день навестили Леопольда Верхавена. То есть это довольно-таки необычно.

– Да.

– Вы это помните?

– Да, хорошо помню.

– Но прошло почти два года.

– Я помню, потому что навестили именно его. Мы даже говорили об этом. Он был немного… особенный, вы, наверное, слышали.

– Его не навещали?

– Никогда.

– Вы можете описать посетительницу?

– Боюсь, что не очень хорошо. Не помню точно. Довольно пожилая, во всяком случае. Около шестидесяти, наверное… болезненного вида. Она была с клюкой.

– Вы бы ее узнали?

Она немного подумала:

– Нет, не думаю. Нет.

– Сколько они разговаривали?

– Точно не помню. Пятнадцать – двадцать минут, если не ошибаюсь. Не все время, это точно.

– Все время?

– Разрешается полчаса по правилам.

– Не было ли чего-то особенного, чтобы вам вспомнилось, когда вы об этом думаете? Какой-нибудь детали или чего-то еще?

Она подумала секунд десять.

– Нет, – сказала она наконец. – Ничего.

Роот поблагодарил и вышел.

Еще полчаса у него ушло на то, чтобы выйти из учреждения и добраться до дома номер четыре по аллее Раутенс в самом городке Ульменталь. Он припарковался у белого домика. Собрался с мыслями, вышел из машины и направился к выложенным камнем воротам. Позвонил.

– Да?

– Господин Шервуз?

– Да.

– Меня зовут Роот. Криминальный инспектор Роот. Я звонил вам.

– Входите. Или вы предпочитаете посидеть в саду? Погода сегодня хорошая.

– Да, с удовольствием.

– Красиво, когда цветут каштаны, – заметил Шервуз, наливая в два больших бокала пиво.

– Да, – согласился Роот. – Очень.

Они выпили.

– Что там насчет Верхавена?

– Вы дежурили, несли внешнюю вахту, как это называется, пятого июня тысяча девятьсот девяносто второго года. В тот день Верхавена навестила женщина. Конечно, прошло два года, но все же, может быть, вы ее помните?

Шервуз сделал еще глоток:

– Я именно об этом и подумал, когда вы позвонили. Она приехала на такси. Довольно пожилая. С трудом передвигалась… опиралась на костыли или на один костыль. Господи, это то, что мне запомнилось. Я могу ошибаться… вдруг это совсем другой человек?

– Почему вы вообще ее запомнили?

– Конечно потому, что она шла к нему.

– Вот как. Вы ее раньше не видели?

– Нет.

– Не обратили внимания на что-нибудь еще?

– Нет… не думаю.

– Вы видели, как она уезжала?

– Нет, должно быть, я сменился. По крайней мере, я не помню.

– Вы бы ее узнали?

– Нет, точно не узнал бы.

Прошло несколько секунд. Потом Шервуз спросил с плохо скрываемым любопытством в голосе:

– Что он наделал?

– Ничего. Он мертв.

Ужин в привокзальном ресторане не вызвал у Роота одобрения, и, когда он наконец снова сел за руль, уже начало смеркаться.

«Да, сегодня от меня было много пользы, – подумал он. – Ну просто колоссально много».

И когда он начал считать, сколько денег налогоплательщиков он потратил и сколько еще их будет потрачено в будущем на это сомнительное расследование, то заметил, что злится.

Особенно при мысли, в какую сумму Леопольд Верхавен уже обошелся государственному бюджету. За всю свою жизнь.

Убил двух женщин. Его ловили, два раза судили на очень громких процессах, а потом держали в тюрьме почти четверть века. А теперь нашелся кто-то, кто поставил на этом точку.

Не лучше ли было бы, если бы полиция сразу сделала то же самое?

Поставили бы точку. Или нарисовали прочерк и притворились, что никогда не находили расчлененного трупа в ковре. Кому нужно тратить столько сил, чтобы найти убийцу, который по какой-то необъяснимой причине решил прервать эту одинокую преступную жизнь?

Черт возьми, кого волнует то, что Верхавен мертв?

Есть хоть один такой человек? Кроме того, кто его убил, конечно.

Роот в этом сомневался.

Но где-то глубоко таились и другие мысли, возможно, что-то, почерпнутое им из Устава криминальной полиции, он точно не помнил, ведь они были смутны. Но их суть можно было выразить одной из формулировок Ван Вейтерена: