Шифр Шекспира - Дженнифер Ли Кэррелл

29 июня 2004 года

Всех нас тревожат призраки. Не те карикатурные страшилища, что заявляют о себе лязгом цепей или проплывают мимо безголовыми всадниками и рыдающими королевами. Нет, настоящие тени встают на башнях нашей памяти, без устали шепча: «Помни обо мне».

Впервые я подумала об этом, сидя в предзакатный час на вершине Парламентского холма. У моих ног зеленый склон Хэмпстед-Хита перетекал в мерцающую серебром лагуну сумеречного Лондона; на коленях лежала коробочка в золотой обертке. В последних солнечных лучах скользил под пальцами тисненый узор из лоз и листвы, а может, звезд и лун, не давая покоя душе.

Я взяла коробочку в ладони и поднесла к глазам, возвращаясь к воспоминаниям.

— Что это? — спросила я этим утром, и мой голос прорезал полумрак нижней галереи театра «Глобус», где мы ставили «Гамлета». — Подкуп? Попытка извиниться?

Розалинда Говард, профессор Гарварда, шекспировед, яркая до эксцентричности — смесь амазонки, матери-земли и цыганской баронессы, — наклонилась к моему уху и ответила:

— Приключение. И, как водится, тайна.

Я уже подцепила пальцем ленточку, но Роз остановила мою руку, пытливо заглядывая в лицо. Ей было около пятидесяти. Короткая челка по-мальчишечьи стриженных волос, большие висячие серьги и широкополая белая шляпа в руке с шелковыми пионами густо-алого цвета — невообразимый шик времен юности Одри Хэпберн и Грейс Келли.

— Можешь открыть ее, но знай: эту дорожку нужно пройти до конца.

Когда-то она была моей наставницей, кумиром, а позже — почти второй матерью. Я же внимала ей, как преданная послушница, пока не оставила науку ради театра три года назад. И если к той поре наши отношения уже дали трещину, то мой уход, как говорится, не оставил от них камня на камне. Роз откровенно дала понять, что считает побег с научного Олимпа изменой. Дезертирство — так, по слухам, она называла то, что казалось мне освобождением. За глаза, надо отдать ей должное. Во всяком случае, с тех пор она ни разу не пожалела о случившемся и не сделала шага навстречу — до сегодняшнего дня, когда без предупреждения явилась в театр с требованием ее выслушать. Я скрепя сердце выделила ей пятнадцать минут перерыва между репетициями, ворча про себя, что она и четверти часа не заслужила.

— Вы перечитали сказки, — громко ответила я, толкая коробочку обратно через стол. — Этого я принять не могу. Разве что «дорожка» приведет меня обратно в зал.

— Шустрая Кэт, — произнесла Роз, горько усмехаясь. — Не можешь или не хочешь?

Я упрямо молчала.

Роз вздохнула:

— Ладно, не открывай. Просто держи у себя.

— Нет.

Она склонила голову, наблюдая за мной.

— Я кое-что нашла, Кэт. Нечто важное.

— Как и я для себя.

Роз обвела глазами театр, его простые дубовые галереи в три яруса, огибающие внутренний дворик с помостом сцены, столь пышно оправленным в позолоту и мрамор.

— Конечно, ставить «Гамлета» в «Глобусе» — ого-го, да еще в твоем возрасте. Особенно для американки. Британская публика — величайшее сборище снобов, какое видел свет. Даже не знаю, кому пожелала бы взбаламутить их тесный мирок. — Ее взгляд снова вернулся ко мне, мельком скользнув по лежащему между нами свертку. — Но есть кое-что поважнее.

Нет, это невероятно! Неужто она и впрямь ждет, что я отрясу прах «Глобуса» со своих ног и отправлюсь за ней, купившись на пару заманчивых фраз и коробочку в золотой обертке?

— Что же? — спросила я.

Она тряхнула головой.

— «То я замкнула в сердце, а ключ возьми с собой»[3].

«Офелия, — мысленно простонала я. — От нее логичнее

ждать Гамлета, первой роли, и никогда — вторых».

— Вы можете не говорить загадками хотя бы эти две минуты?

Она кивнула на дверь:

— Идем со мной.

— У нас генеральная репетиция.

— Поверь, — отозвалась она, наклоняясь ко мне. — Этого ты упустить не захочешь.

Я заинтересовалась. Я так резко вскочила из-за стола, что сшибла несколько книг на пол. Налет лукавства во взгляде Роз пропал, она поджала губы.

— Мне нужна помощь, Кэт.

— Поищите кого-нибудь другого.

— Твоя помощь.

Моя? Я задумалась. В театре друзей у Роз было хоть отбавляй, так что с вопросами о постановках ей было незачем являться ко мне. Единственное, в чем, помимо театра, я была сведуща больше ее, разделяло нас, как минное поле, — моя диссертация. «Оккультный Шекспир» — оккультный в первоначальном смысле этого слова, всегда спешила добавить я, то есть «тайный, скрытый», без связи с какой-либо темной магией. В частности, мне довелось изучать некие загадочные труды девятнадцатого века, посвященные поискам тайных знаний, якобы зашифрованных в его стихах. Роз тоже нашла эту тему необычной и захватывающей — так по крайней мере она говорила на публике; сама же тайком ее саботировала под предлогом недостаточной научности.

А теперь ей понадобилась моя помощь!

— Зачем? — Мой голос звучал глухо. — Что вы откопали?

Роз покачала головой.

— Здесь не скажу, — отозвалась она и, перейдя на шепот, продолжила: — Когда ты заканчиваешь?

— Около восьми.

Она подалась вперед:

— Тогда приходи в девять на Парламентский холм.

Там и днем-то довольно пустынно, а в сумерках — тем более. Рискованная прогулка, хотя и с живописным видом на окрестности… Пока я раздумывала, в лице Роз промелькнуло нечто похожее на страх.