Прохладой дышит вечер - Ингрид Нолль

— Дядя Хуго теперь наш папа? — спросил он меня однажды.

Хуго любил моих детей и, устроясь на нашей большой кровати, рассказывал им сказки. Мы грелись все вместе под четырьмя одеялами, пили какао и хрустели американскими крекерами. Какое это было счастье! Наверное, любовь Вероники к Новому Свету началась именно с американских конфет и жвачек — нашего вкусного спасения. Вот было бы чудесно, если бы к этой семейной идиллии прибавился еще, как говорится, и рост благосостояния. Пока Бернхард не заявился, я рисовала себе безоблачное будущее: Хуго разведется с Идой, и у меня появится наконец мужчина, который действительно мне подходит, и любящий отец для моих детей. Он снова станет продавать книжки, откроет книжный магазинчик, и так потихоньку мы будем богатеть… А теперь там в подвале лежал Бернхард, и мечты мои приказали долго жить.

— Ну нет, — шептала я тихо, чтобы не разбудить Хуго, — его же никто не видел. Он и не возвращался вовсе.

На рассвете я поднялась, вычистила золу из печки и развела огонь. Под столом я нашла не замеченные вчера кальсоны и куртку Бернхарда и кинула их в печь. А куда девать ботинки? Дети их видеть не должны. Я отнесла ботинки в подвал и поставила рядом с трупом, завернутым в прорезиненный плащ Хуго.

Наконец мы с детьми сели завтракать. Ульрих и Вероника недавно пошли в первый класс. Школы тогда понемногу снова стали работать, хотя и не регулярно. Ученики ходили на занятия с книгами, завернутыми в газету.

Вероника опоздала в школу на один год, но тогда дети многих беженцев учились в школе либо с большим опозданием, либо после долгого перерыва. Я всегда провожала детей в школу, переводила их через большой перекресток. Машин тогда было немного, но у старых грузовиков тормоза часто были неисправные, а шины изношены.

Когда я вернулась и снова оказалась на кухне, сверху, протирая глаза, спустился Хуго. Он был хмур и, вопреки своему обыкновению, даже не поцеловал меня.

— Давай оденем Бернхарда и положим на софу. А врачу потом скажем, что нашли его здесь мертвым сегодня утром. Где его одежда?

Я кивнула на печку и расплакалась прежде, чем он успел меня отругать.

— А документы у него были? — спросил Хуго с тревогой.

Щипцами он выловил из пламени обуглившуюся куртку. В кармане действительно лежало что-то похожее на сложенную бумагу, но ее было уже не спасти.

Хуго даже ругать меня не стал. Дело сделано, чего ж теперь? Другой одежды Бернхарда в доме не осталось: сам же Хуго сменял ее всю на яйца и картошку, поскольку ему она была не впору.

— Его точно никто не видел? — спросил он.

Я сочла его вопрос добрым знаком (хотя, конечно, как я могла знать наверняка?) и энергично замотала головой.

— Тьма была непроглядная и дождь хлестал, — отвечала я.

Хуго надолго задумался.

— Неси мне сюда все сигареты, — велел он, — я попробую…

Я взглянула на него вопросительно.

— Прораб у нас на стройке — заядлый курильщик. Попытаюсь обменять у него на кирпичи.

Я не понимала хорошенько, зачем Хуго понадобились кирпичи, но без единого слова принесла ему еще не распечатанные сигареты, продукты и кофе и достала из шкафа рюкзак.

— Не надо, — сказал Хуго, — лучше тележку возьму. Он завернул сигареты в газету и стал искать свой прорезиненный плащ.

— Ах, ну да, конечно, — вспомнил он и поехал на стройку в одном свитере.

Вечером, кашляя, он вернулся домой.

— Сказался у американцев больным.

Дети рисовали за столом и в подробности при них Хуго входить не стал. Позже он отнес в подвал мешок цемента и кирпичи.

— Завтра еще принесу, — пообещал он.

Когда Ульрих и Вероника уснули, мы спустились в подвал. Хуго указал на угол в домовой прачечной: туда он замурует Бернхарда. Я предложила чулан для угля.

— Нет, — не согласился Хуго, — только в прачечной: там одна стенка разобрана с тех пор, как я расширял камин. Там незаметно будет.

Гениальность его плана я оценила сорок лет спустя, когда в бывшем угольном чулане устанавливали газовый калорифер для отопления дома.

Хуго работал две ночи подряд. Когда шахта была высотой ему уже по грудь, он поставил внутрь, в узкий проем, негнущегося, как палка, Бернхарда. Тощий покойник идеально вписался в пространство между трубами. Хуго не стал снимать с него свой плащ, как-то совестно ему было, и тот стал погребальным саваном, укутавшим печальные останки. На третий день Хуго положил туда же ботинки и замуровал стену.

Мое облегчение и благодарность не знали границ, но вот Хуго ко мне переменился. Он стал угрюмым, неразговорчивым, курил одну сигарету за другой и добровольно отработал у американцев две ночные смены подряд, хотя ему необходимо было отдохнуть. Меня тоже мучила совесть, и из-за детей, и из-за Хуго. Некогда этот человек не мог даже косулю зарезать, а я заставила его совершить такое. Война, конечно, Хуго несколько изменила, он, как бы это сказать, огрубел немножко.

Я не решалась больше смотреть в глаза своим соседям, так все и ждала, что кто-нибудь начнет меня выспрашивать о ночном госте. Но, видимо, Бернхарда и вправду никто не заметил.

Именно в это время, когда я меньше всего думала о своей семье, которую война разбросала по городам и весям, пришло письмо от мамы. Ей исполнялось шестьдесят пять, и она хотела собрать в этот день своих дочерей, сыновей у нее уже не осталось. Кроме того, в письме она кротко пеняла Хуго, что он так давно не навещал свою жену. Дочке, мол, ее старшей стало бы сразу намного лучше, будь муж рядом. Ясно, мама что-то заподозрила.

Когда мы прочли письмо, совесть нас просто заела. И Хуго вдруг заявил:

— Завтра же еду к жене!

Никогда еще не называл он ее так. До чего же мне стало от этого больно!

Но я тоже не собиралась огорчать мамулю, к тому же мне хотелось похвастаться перед ней своими здоровыми детьми. Только теперь пришло мне в голову, что Ульрих с Вероникой все выболтают, когда увидят, что Хуго лег спать с Идой. Что же мне делать? Не хотелось оставлять детей дома одних. Я решила посоветоваться с Хуго, но он равнодушно пожал плечами. Он обо мне не думал, он был уже где-то совсем далеко.