Клуб ангелов - Луис Фернандо Вериссимо

— И что? Отменяем ужин? — спросил я.

— Нет, — ответил Пауло, не колеблясь.

— Думаю, мы должны проголосовать… — начал Самуэл.

— Я — главное заинтересованное лицо, — возразил Пауло. — Ужин состоится.

Педро настаивал, чтобы он сам, а не Лусидио выбрал меню. Пауло не согласился. Я предложил проследить за приготовлением блюд. Главное, за последней и пророческой порцией. Пауло наложил вето и на эту меру. У Лусидио должна быть полная свобода действий.

— Скажите честно, — произнес Пауло. — Если не думать о смерти… Вы когда-нибудь ели так, как на ужинах Лусидио? Хоть раз в жизни?

— Нет, но…

— И еще одно. Если мы начнем вмешиваться в его работу, он исчезнет. Он уйдет. Он нас бросит.

— Это мы уходим, — воскликнул Чиаго. — Один за другим. По одному в месяц. «Клуб поджарки» исчезнет не из-за отсутствия повара, а из-за отсутствия его членов. Мы умираем!

И тогда Пауло, развалившись в кресле под картиной Маркоса, которая демонстрировала, по мнению автора, борьбу «Первого существа» за избавление от двойственности тела и духа, сказал буквально следующее:

— Не знаю, как вам, а мне все равно.

Ливия позвонила узнать, как я себя чувствую. Я сказал, что все в порядке, пытаюсь уснуть. Она спросила, есть ли со мной кто-нибудь.

— Нет, — соврал я.

Самуэл остался после того, как ушли остальные. Он был в глубокой депрессии из-за смертей Маркоса и Сауло и из-за своей встречи с Марой.

— Прекратите это сумасшествие, Зи!

— Конечно.

— Бросьте ужины. Донесите на этого повара!

— Конечно, конечно.

Когда я положил трубку, Самуэл изучал одну из подаренных мне Сауло картин Маркоса, в изобилии красующихся на стенах кабинета.

— Думаешь, Маркос покончил с собой от самокритичности? — спросил Самуэл, не оборачиваясь.

— Это то, что мы делаем? Мы кончаем жизнь самоубийством?

— Я нет. А ты?

Я вспомнил свой восторг, когда ел утку в апельсиновом соусе, думая, что есть возможность, что я — избранник смерти. Точно как описанные Рамосом ощущения входа на привилегированную территорию, где все ясно и неизбежно и чувства обостряются как никогда. Территория приговоренного к смерти. Или дегустатора фугу, если верить Лусидио.

— Самуэл, скажи мне…

— Что?

— Откуда у тебя такая же рыбья чешуя, как у Лусидио?

— Спроси у Лусидио, откуда у него такая же рыбья чешуя, как у меня. И почему он соврал про нее.

— Откуда у тебя твоя?

— Подарили.

— Как думаешь, почему Лусидио наврал про чешую?

— Хотел вызвать твой интерес. Вся история с фугу — выдумка. Он просто хотел заинтриговать тебя. Он знал, как тебе нравятся странные истории.

— Откуда он знал?

— Кто-нибудь рассказал.

— Ты думаешь, он все устроил, чтобы быть поваром у нас? Чтобы нас отравить?

— И у него получилось.

— Почему он нас травит?

— Ты неправильно ставишь вопрос.

— Какой вопрос правильный?

— Почему мы позволяем нас травить?

Пауло пришел последним на ужин, где он должен был быть отравлен. Лусидио подтвердил:

— Блюдом этого вечера будет телячье рагу под белым соусом.

Любимое блюдо Пауло. Приговоренный пришел с накинутым как плащ большим куском красной ткани на плечах. Он попытался найти в своем прошлом политического активиста что-нибудь, что можно было бы принести в собственное жертвоприношение, и ничего не обнаружил, кроме нескольких заплесневевших книг. Тогда он сымпровизировал красный флаг и не снимал его с плеч до конца вечера, на котором говорил он один.

Пауло рассказал вкратце историю своей вербовки во времена студенчества, о том, как получил мандат в муниципальном совете, а также о периоде подполья, манифестаций, секретных миссий для партии, тюрьмы, выборов в депутаты. И поведал о предательстве. Да, это правда. Он предал, выдал товарищей. Он побывал на баррикадах и в говне, пока мы проживали как среднестатистические личности, даже не узнав возбуждения от большой подлости, от огромного чувства вины. Общими у нас были наш аппетит и наши неудачи. А вот он познал крайности. Он лучше нас, лучше всех нас, в том числе мертвых. Одновременно с откровениями Пауло пожирал канапе, потом луковый пирог, затем несколько порций телятины, запивая белым сухим бордо, вынутым Педро из подвала для последнего приема пищи своего сотрудника.

И когда Лусидио принес супницу с остатками телячьего рагу, не пришлось спрашивать, кто хочет еще. Пауло вырвал горячую супницу у него из рук, шумно высосал белый соус прямо из супницы, потом поставил ее на стол и съел остатки телятины, хрюкая, будто ел поджарку «Албери».

Пока остальные наслаждались десертом, Пауло наконец замолчал, сгорбившись на стуле с поникшей головой и устремленным на скатерть взглядом. Он не поднял головы, даже когда Лусидио, к всеобщему удивлению, предложил произнести последний тост, тост Рамоса.

— Нельзя, — запротестовал Самуэл. — Ты не член клуба.

Но я, Педро и Чиаго уговорили его разрешить Лусидио высказаться. В конце концов, клуба уже практически не существовало.

Лусидио поднял рюмку коньяка. В первый раз он согласился выпить коньяк. В первый раз не стоял возле стола, просто отвечая на вопросы о подаваемых блюдах. Он обманул мои надежды на то, что будет хорошим рассказчиком и что у него есть другие истории вроде той, что он поведал о клубе поедателей фугу. Он вел себя как повар, который благодарен за то, что хозяева обращаются с ним как с равным и приглашают сесть за стол, но знающий свое место и держащий дистанцию.

Теперь же он собирался говорить. Поднял рюмку и, глядя на Самуэла, произнес:

— Чтобы все друзья получили по заслугам своих добродетелей, а враги — соразмерно тому, что заслуживают.

Самуэл качнул рюмкой в сторону Лусидио:

— Я сделал все, в чем ты меня винил, и много больше. Время все откроет. Моя пора пришла. Но кто же ты, кому так посчастливилось со мною?

На что Лусидио ответил:

— Я не так перед другими грешен, как другие — передо мной.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Пауло, неожиданно возвратившийся к жизни.

Это были его последние слова.

— Из ничего не выйдет ничего, — словно подвел итог Самуэл.

Они с Лусидио одновременно выпили коньяк залпом.

* * *

Мы договорились, что следующий ужин возьмет на себя Чиаго. Та же система: квартира моя, Лусидио на кухне. Чиаго начал говорить: «А кто будет отра…», — но вовремя остановился.