Ты спишь? - Кэтлин Барбер

— Эллен, — прервала я монолог о трудностях изучения итальянского, — Лани будет?

Кузина опустила солнечные очки на глаза.

— Я говорила, что Изабелла хочет съехаться с парнем? Я знаю, ей двадцать, и она может поступать по-своему, но считаю это ошибкой. Твержу ей: «Конечно, я тебе всего лишь мачеха, только никто не станет покупать корову, если молоко будут давать и так».

— Я живу с парнем.

— Ой, точно. — Эллен картинно прикрыла рот рукой, изобразив поддельное смущение. — Не обижайся, дорогая.

Я понимала, что подыгрываю ей, и все же не могла удержаться.

— Плюс ты на — сколько? — всего на восемь лет старше Изабеллы? Она тебя хоть слушает?

— Отчего же ей не слушать? Я молода, красива — и замужем за богачом. Значит, я кое-что смыслю. — Эллен посмотрела на меня. — Шучу, Джози. Можешь посмеяться.

Эллен, высмеивающая саму себя? Это развеселило меня куда больше ее так называемой шутки, и я действительно расхохоталась.

— Ты не шутишь, и мы обе это знаем. А теперь скажи, будет ли на похоронах Лани?

Эллен вздохнула.

— Конечно. Твоя сестра, может, и бестолочь, но она не пропустит похороны собственной матери. А ты чего ожидала?

Я обмякла в глубоком сиденье.

— Опасалась, что Лани умерла.

— Не драматизируй. — Эллен стиснула мое плечо. — Попытайся о ней не думать, ладно, золотко? Неделя будет тяжелой и без тревог о сестре.

Я кивнула, но сердце у меня екнуло — если речь заходила о Лани, повод для тревоги находился всегда.

* * *

В семи милях к северу от Элм-Парка мы пересекли знакомую гравийную дорогу, вьющуюся меж двух высохших кукурузных полей и изрытую колеями. Как же хотелось свернуть туда и проехать до самого конца, где стоит — или, по крайней мере, когда-то стоял — фермерский дом. Глупое желание, конечно. Ничего родного там уже не осталось. Бабушка с дедушкой умерли пятнадцать лет назад, а новые владельцы наверняка сровняли дом с землей и на его останках занялись промышленным животноводством.

— Семейный фермер — вымирающий вид, — сказал как-то дедушка, раскуривая трубку.

Мы вдвоем сидели на крыльце, мне было десять лет, и я не понимала, о чем он рассуждает, но хотела, чтобы меня считали умной — куда умнее сестры и кузины, которые на заднем дворе ссорились из-за акварельных красок, — поэтому я глубокомысленно кивала. Поняла сказанное лишь спустя годы, когда дедушки не стало. Мама с тетей А. продали ферму — и купила ее корпорация, а не крестьянская семья. Не сидел больше во дворе добродушный мужчина с тягучим говором, а приветливая женщина не пекла яблочных пирогов и не ухаживала заботливо за цыплятами. На смену им пришел холодный, безликий бизнес.

В голове не укладывалось — наша ферма стала всего лишь пунктом в перечне корпоративных активов. Мы проводили на ней почти каждые выходные, и я хранила приятные, окрашенные теплыми коричневатыми тонами воспоминания о том, как мы гоняли цыплят и играли в прятки в амбаре. Особенно врезалось в память празднование Четвертого июля двухтысячного года.

Мы все вместе в последний раз: не пройдет и месяца, как бабушка с дедушкой погибнут из-за пьяного водителя, а еще через три месяца дядя Джейсон уйдет от тети А. Семья Кейвов уже поселилась с нами по соседству. Начало конца.

Однако мы не подозревали о своей судьбе и потому праздновали. Дядя Джейсон съездил в Индиану и накупил фейерверков, отчего мама с тетей А. неодобрительно зацокали языками, а в глазах у дедушки с папой вспыхнул озорной огонек. Пока ждали наступления темноты, взрослые готовили пиршество. Дедушка надзирал за папой и дядей Джейсоном, а те жарили на решетке гамбургеры и куриные грудки, пили пиво и тихонько рассказывали неприличные анекдоты. Мама выставила целую батарею салатов: зеленый, макаронный, картофельный. Тетя А. перестаралась с вином и испортила почти все фаршированные яйца, которые ей доверили готовить. При этом она неустанно, хоть и не очень разборчиво, пела «Америка прекрасная». Бабушка испекла на десерт три пирога, в том числе и папин любимый, пекановый, — и не важно, что пирог вообще-то зимний, посмеивалась она.

Перекусив полужидкими фаршированными яйцами, мы с Эллен и Лани пробрались к пруду. В нем еще ребенком утонул мамин младший брат, и нам запрещали играть здесь без присмотра — но в то лето мы, двенадцатилетние и почти взрослые, уже не считали нужным подчиняться таким правилам. Мы соорудили удочки из веток, зубной нити и булавок; в качестве наживки использовали старые чипсы и кусочки украденного мясного фарша. Ни то, ни другое не соблазнило рыбу, в наличии которой мы не сомневались.

Лани заметила лягушку и наклонилась вперед, пытаясь подцепить добычу. Однако переоценила устойчивость илистого берега и кубарем полетела в воду. Глубина была маленькой, от силы пару футов, однако Лани упала с эффектным всплеском и вынырнула мокрая насквозь и вся покрытая тиной. Эллен с отвращением поморщилась — и другого приглашения Лани не понадобилось. Она рванула с места, вдогонку за Эллен, вытянув грязные руки вперед на манер зомби. Я неслась за Лани и визжала от восторга. Она догнала Эллен, когда мы поравнялись со взрослыми, и мазнула зеленой тиной по лицу и золотистым волосам кузины. На мгновение воцарилась тишина, спокойствие перед бурей, а потом Эллен завопила. Мама была в ужасе от поведения Лани, но папа с тетей А. хохотали до слез, да и бабушка с трудом сдерживала смех, пока вела Эллен и Лани за дом — окатить их из шланга.

Вечером, когда солнце ушло за горизонт, мы жарили на костре зефир, а дядя Джейсон устанавливал фейерверки. Лани приготовила трехслойный бутерброд из печенья, шоколада и зефира для Эллен, и та — на калориях она помешается еще не скоро — слопала угощение с наслаждением. Инцидент с тиной остался позади. Мы были семьей, и ничто не могло между нами встать.

По крайней мере, мы так думали.

* * *

На лбу выступил холодный пот — впереди вырос указатель «Добро пожаловать в Элм-Парк». Кукурузные поля сменились скучной сеткой из мощеных улиц и квадратных газонов. Когда-то Элм-Парк был оживленным городком с хорошими перспективами, но, как и во многих среднезападных городках до него, все большие планы сошли на нет. Еще до моего отъезда город лишился первой фабрики — ее перебазировали в страну с дешевой рабочей силой; в последующие годы та же судьба постигла остальные промышленные предприятия, а также гипермаркеты и оба кинотеатра. Все это Эллен рассказывала мне, пока мы приближались к черте города; причем рассказывала таким тоном, что я ожидала увидеть поселение-призрак с заколоченными зданиями и обветшалыми домами.

Однако Элм-Парк выглядел таким же, каким я его помнила. Указатель по-прежнему представлял собой побитый дождями овал с выцветшими зелеными буквами и облупившейся краской на окантовке из ильмовых листьев. За указателем виднелось темное, массивное здание больницы, а на другой стороне улицы — магазин «Севен-элевен», возле которого несколько подростков лениво потягивали фирменную замороженную газировку. Казалось, если подъехать ближе, то я их узнаю.^[6]