Ультиматум Борна - Роберт Ладлэм

— А меры предосторожности? — спросил Алекс.

— Сестра будет находиться за дверью. Внутри будет только диктофон на батарейках… и кто-нибудь из вас — или оба. — Врач повернулся к двери, затем оглянулся: — Я вас позову, — добавил он, и скрылся за дверью.

Конклин и Холланд переглянулись. Начался второй период ожидания.

К их удивлению, он продлился всего минут десять. В комнату отдыха вошла сестра и попросила следовать за ней. Они пошли по лабиринту из белых стен, однообразие которых прерывалось лишь утопленными в них панелями со стеклянными ручками — это были двери. Только раз во время своего краткого путешествия они встретили еще одно человеческое существо — это был человек в белом халате, с белой хирургической маской на лице, который вышел из еще одной белой двери. Его острые напряженные глаза над куском белой материи смотрели немного осуждающе, признав в них пришельцев из другого мира, который не был Пятым Стерилизатором. Сестра открыла дверь, сверху над ней мигала красная лампа. Она приложила палец к губам, прося соблюдать тишину. Холланд и Конклин тихо вошли внутрь темного помещения и оказались перед белым занавесом, скрывавшим кровать или операционный стол; через него пробивался маленький кружок яркого света. Они услышали тихий голос доктора Уолша:

— Вы отправляетесь в прошлое, доктор, не очень далеко, на день или около того, к тому моменту, когда вы начали ощущать тупую тянущую боль в вашей руке… вашей руке , доктор. Зачем они причиняют боль вашей руке? Вы были на ферме, маленькой ферме с полями за окном, а потом они надели вам на глаза повязку и стали причинять боль вашей руке. Вашей руке , доктор.

Неожиданно на потолке отразилась неяркая вспышка зеленого света. Занавес сам раздвинулся на несколько футов, открыв кровать, пациента и врача. Уолш убрал палец с кнопки около кровати и посмотрел на них, делая жесты руками и как бы говоря: «Здесь больше никого нет. Убедились?»

Оба свидетеля кивнули, сперва завороженные, а потом охваченные ужасом от увиденного: по искаженному гримасой бледному лицу Панова из широко открытых глаз катились слезы. Одновременно они увидели и белые ремни, выступавшие из-под белой простыни, которые держали Мо — скорее всего он сам приказал себя связать.

– Рука , доктор. Мы должны начать с инъекции , не так ли? Вы же знаете ее предназначение, доктор, не так ли? За ней последует другая инъекция, чего вы не можете допустить. Вы должны это остановить.

Раздался пронзительный крик ужаса и протеста:

— Нет, нет! Я не скажу вам! Я убил его один раз, и не буду убивать его еще раз! Уйдите от меняаааа!..

Алекс пошатнулся и сполз на пол. Питер Холланд, этот сильный широкоплечий адмирал, участник самых тайных операций на Дальнем Востоке, схватил его и аккуратно и неслышно вывел за дверь, передав сестре.

— Уведите его отсюда, прошу вас.

— Да, сэр.

– Питер, — кашлянул Алекс, пытаясь встать и вновь падая со своего протеза. — Прости меня, Господи, прости меня!

— За что? — тихо спросил Холланд.

— Я должен смотреть, но я не могу смотреть!

— Я понимаю. Это слишком тяжело. Будь я на твоем месте, я бы тоже не смог.

— Нет, ты не понимаешь! Мо говорит, что убил Дэвида, но это совсем не так. А я собирался, я действительно хотел его убить! Я был не прав, но всеми силами старался его убить! И вот я опять сделал то же самое. Послал его в Париж… Это не Мо виноват, а я!

— Прислоните его к стене, мисс. Пусть опустится на пол, и, пожалуйста, оставьте нас одних.

— Да, сэр! — сестра сделала, как ей было велено, и ушла, оставив Холланда и Алекса наедине в белом лабиринте.

— Так, а теперь послушай меня, Агент, — прошептал седоволосый директор Центрального разведывательного управления, опускаясь на колени перед Конклином. — Пора остановить эту карусель вины и самобичевания — ее нужно остановить — или мы ничего не добьемся. Мне все равно, что ты или Панов сделали тринадцать или пять лет назад, или даже сейчас! Мы все умные люди, и каждый из нас делал то, что считал в то время правильным… Знаешь что, Святой Алекс? Да-да, я знаю твое прозвище. Мы все совершаем ошибки . Это нехорошо, не так ли? Наверное, мы не так уж и умны . Наверное, Панов не самый лучший психиатр, а ты не самый лучший агент, которого канонизировали, и, вероятно, я не самый великий стратег, каким меня представляют. Ну и что с того? Мы все равно должны заниматься своей работой.

— Черт, прошу тебя, замолчи! — закричал Конклин, пытаясь опереться на стену и встать.

– Тихо!

— О, проклятье! Не хватало только, чтобы ты читал мне проповеди! Будь у меня нога, я бы тебя сейчас отделал.

— Ты угрожаешь мне?

— У меня был черный пояс. Так и знай, адмирал.

— Ну и ну. А я даже на руках бороться не умею.

Их взгляды встретились, и Алекс первым тихо засмеялся.

— Ты невыносим, Питер. Я тебя понял. Помоги подняться. Пойду в комнату отдыха и подожду тебя там. Дай мне руку.

— Черта с два, — сказал Холланд, поднимаясь на ноги и глядя на Конклина сверху вниз. — Помоги себе сам. Кто-то рассказал мне, что Святой преодолел сто сорок миль по вражеской территории, прошел реки и джунгли, и добрался до базы «Фокстрот». Где первым делом спросил, нет ли у кого-нибудь бутылочки виски.

— Да, но, черт побери, тогда было другое дело. Я был гораздо моложе, и у меня было две ноги.

— Представь, что сейчас их у тебя тоже две, Святой Алекс, — Холланд подмигнул. — Я иду обратно внутрь. Кто-то из нас должен быть там.

– Мерзавец!

Конклин просидел в приемной час и сорок семь минут. Его никогда не беспокоил протез, но сейчас происходило именно это. Он не мог понять, что означает это невероятное ощущение, но зуд в несуществующей ноге не прекращался. Об этом стоило подумать, и он с тоской вспомнил молодость, когда у него были две ноги, и все было иначе. О, как он хотел изменить мир! И каким справедливым считал то, что волею судьбы он стал самым молодым выпускником, прочитавшим речь на выпускном вечере своей школы, самым молодым студентом Джорджтауна, ярким, ярким светом, сверкавшим в конце тоннеля его академии. Трудности начались, когда кто-то где-то узнал, что его настоящим именем было не Александр Конклин, а Алексей Николаевич Консоликов. И какой-то человек, чьего лица он не мог вспомнить, как бы между прочим задал ему вопрос, изменивший всю жизнь Конклина.

— А вы случайно не говорите по-русски?

— Конечно, — ответил он, удивленный, что его посетитель мог даже предположить, что это не так. — Как вы, вероятно, знаете, мои родители были иммигрантами. У меня была не только русская семья, но и русские соседи — по крайней мере, когда я был маленьким. Вы не смогли бы купить буханки хлеба, если бы не знали языка. А в церковно-приходской школе священники и монахини, особенно поляки, неистово боролись за употребление родной речи… Уверен, в немалой степени из-за этого я и не стал священнослужителем.