Ковчег Иуды - Андреас Грубер

И тут увидел, как под водой к поверхности несётся что-то большое, мощное.

— Быстро!

Верена попыталась перебраться на водосточный жёлоб. Поддон накренился, и девочка сорвалась в воду. Кёрнер поймал её за запястье и грубым рывком выдернул к себе на крышу. Она ударилась коленями о черепицу.

— Наверх, к трубе! — приказал он.

Он подталкивал её перед собой. В мокрых кроссовках Верена всё время соскальзывала, но упрямо ползла дальше на четвереньках. Кёрнер держался у неё за спиной, почти наступая ей на пятки.

Он вцепился в стальной трос, которым была закреплена спутниковая тарелка. Другой рукой подталкивал Верену к коньку. Её ноги постоянно уезжали вниз; сам он тоже каждую секунду боялся сорваться.

Трос врезался ему в ладонь.

— Быстрее!

Верена барахталась так, будто за ней гнались все черти ада. Она добралась до трубы и рухнула рядом с ней. За спиной у Кёрнера в воде раздалось чавканье, но, обернувшись, он увидел только рябь на волнах.

Лишь теперь он заметил, что крепление спутниковой антенны окончательно погнулось. Один из тросов вырвался из крепежа, и вся конструкция резко подалась вперед. Проволока, как лезвие, рассекла Кёрнеру ладонь у основания большого пальца. Плоть разошлась, розовая рана тут же наполнилась кровью.

Зажав руку под мышкой, он с трудом поднялся на колени и на дрожащих ногах полез к Верене.

Она сидела на коньке, свернувшись калачиком, как зародыш, с закрытыми глазами. Волосы сбились в колтуны, свитер тяжело облепил тело, с него ручьями стекала вода.

Кёрнер, задыхаясь, опустился рядом с ней на черепицу. Прислонился к трубе, обнял дочь, почувствовал её тихое дыхание и здоровой рукой провёл по мокрым волосам.

— О чём ты только думала? — выдавил он.

Из-за мокрой гривы, прядями прилипшей ко лбу, Верена казалась куда взрослее, чем была на самом деле.

— Я только хотела…

И тут ему пришла в голову мысль.

— Ты всё ещё куришь?

Она изумлённо распахнула глаза.

— Нет. Я никогда не курила.

Но по её глазам он понял: врёт.

— Дай зажигалку.

— У меня нет… Что с твоей рукой?

— Верена. Зажигалку.

Она пошарила в карманах джинсов и вытащила серебристую Zippo, похожую на зажигалку Яны Сабриски, только тяжелее и заметно крупнее.

— На такую тебе разрешение как на оружие нужно.

Zippo была насквозь мокрой. Кёрнер щёлкнул крышкой, вытряхнул воду и подышал внутрь, пытаясь высушить кремень. Крутанул колёсико. Дважды зажигалка только кашлянула. На третий раз вырвалось пламя. Кёрнер отпрянул.

Верена смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— С каких это пор ты сам зажигаешь огонь?

— За последние дни многое изменилось.

Он сам ещё недавно не поверил бы, что такое возможно, но за это короткое время пламя уже дважды становилось его союзником. Если повезёт, станет и в третий раз. Кёрнер прищурился и поднял лицо к ветру.

— Что ты делаешь?

— Тсс.

На мгновение ветер стих, и дрожащее пламя зажигалки выровнялось. Кёрнер присел и бросил горящую Zippo низко над водой, прямо на масляную плёнку перед насосной машиной.

— Папа! — вскрикнула Верена.

— Ложись!

Он пригнул её голову и сам тоже прижался к крыше.

Шипение и треск разошлись по воде с взрывной скоростью. Ослеплённый, Кёрнер зажмурился. Жар ударил в лицо. Пламя понеслось по поверхности, жёлтыми и синими языками побежало по волнам и взметнулось на несколько метров вверх.

Огонь вспыхнул по всей затопленной деревенской площади. Морось с шипением испарялась в раскалённом воздухе.

— Это же насосная машина! — выдохнула Верена.

— Знаю. Лежи!

В следующее мгновение машина детонировала. Подводная сила вышвырнула её из воды, подняв волну, которая ударила в стены домов. Гигантский столб пламени взвился к небу и распался чёрным грибовидным облаком дыма.

Осколки стекла градом посыпались вокруг Кёрнера в воду. Как крошечные метеориты, они падали в бушующее огненное море. Вскоре Кёрнер уже не видел ничего, кроме пламени: оно вокруг них лизало серое небо, будто горел весь посёлок — весь, кроме крыши, на которой они стояли.

— Сдохни! — взревел Кёрнер.

Министрант выяснил правду. Существо боялось огня — так же, как и он сам. И тогда ожили воспоминания детства. Проклятые кошмары снова стали явью.

От жара ему пришлось закрыть глаза, и он слишком ясно вспомнил руку матери, торчавшую из огня. Вспомнил, как она сгорала заживо и проклинала его, потому что он не хотел отпускать. Тогда его рука обгорела до самого плеча; боль стала такой невыносимой, что он, пятясь, вывалился из кухни.

Но на этот раз в огне не умрёт никто, кто ему дорог. Не в этот раз. Его дочь была в безопасности. Зато сегодня умрёт кое-что другое. Сотни градусов жара должны заставить существо вспыхнуть и превратить его в жалкую груду угля.

Кёрнер стоял посреди огненного моря и впервые в жизни чувствовал себя свободным. Жар высушил его мокрый свитер, и он понял, что больше не мёрзнет. Он развёл руки в стороны, сжал раненую ладонь в кулак и издал торжествующий крик.

В тот же миг из глубины с чавкающим звуком выстрелили в воздух десятки щупалец. Кёрнер отшатнулся, но они не дотянулись до него. Они отчаянно извивались в пламени, будто жадно ловили кислород.

Верена сидела на корточках у кирпичной трубы, закрыв лицо руками и подглядывая между пальцами.

— Откуда они взялись?

Кёрнер не ответил. Заворожённый, он смотрел на бешено мечущиеся конечности. Они, словно бичи, плясали в огненном море, пока одна за другой не обугливались.

Насколько огромной должна быть эта тварь, если её щупальца дотягиваются так далеко? Ведь в Хайденхофе и Грайне не было угла, куда она не могла бы добраться.

И теперь Кёрнер снова не мог как следует разглядеть части существа: воздух вокруг щупалец дрожал от жара. Но ему казалось, что он видит корку, роговые шипы, какие-то наросты.

— Да сгорите же наконец!

В треске пламени он различил тонкий звенящий звук, от которого, казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки. Части порождения торчали из огня, как тающие свечи. Они меняли форму, распадались на капли, а пространство вокруг них искривлялось — будто сворачивалось в воронку, в водоворот, всасывающий всё вокруг.

Кёрнер уже не чувствовал боли в руке. Мука в голове была во много раз сильнее. Ему казалось, он переживает предсмертную агонию порождения, ощущает последние минуты гигантского существа: его