Генри и Катон - Айрис Мердок

— Хотел узнать, не могу ли чем помочь, — сказал Генри; слова его показались глупыми, неуместными.

— Вряд ли, но спасибо.

— Мне… было ужасно жаль… когда услышал о…

Катон молчал. Морщась, внимательно оглядел книги, будто ища нужную, потом снова принялся ходить вдоль полок.

Генри сказал:

— Я тоже пережил несколько ужасных часов, ждал возле Миссии, знаешь, с полицейскими, ждал всю ночь, только никто не пришел… и…

Катон продолжал молчать.

— Так, значит… ты… уходишь из священников?

— Да.

— Жаль.

— Не понимаю, почему тебе жаль, — заговорил Катон, слегка хмурясь, — ведь ты не веришь в Бога.

— Ты не знаешь, во что я верю, — неохотно проговорил Генри.

Он надеялся, что Катон, который наконец немного оживился, ответит и что завяжется хоть какое-то подобие разговора; но тот снова замолчал. Глаза Катона блуждали по комнате, избегая смотреть на Генри. Генри повернулся к книгам и стал рассматривать корешки. «Summa Theologica»[74]. Полное собрание сочинений Ницше на немецком.

— Ради бога, Катон, прекрати расхаживать туда и сюда! Есть тут что-нибудь выпить?

— Сомневаюсь.

Генри встал и заглянул в буфет, встроенный в книжные стеллажи. Обнаружил бутылку виски, графин с шерри и стаканы. Плеснул себе виски.

— Тебе налить?

— Нет, спасибо.

Генри вернулся в кресло. Катон опять замолчал, изучая полки, потом глубоко вздохнул, как вздыхает человек, когда он в одиночестве.

— Катон… пожалуйста… поговори со мной. Чем ты теперь собираешься заняться?

— Я получил место преподавателя в Лидсе. Поеду туда.

— А в Пеннвуде побываешь до отъезда?

— Только если решу, что смогу лгать.

Катон выбрал книгу, раскрыл и сосредоточенно уставился на страницу.

— Лгать… что лгать?

— Что-нибудь подходящее.

Генри помолчал, потом сказал:

— Я видел Колетту.

— Вот как?

Опухшее лицо Катона исказилось чуть ли не злобной гримасой, но он продолжал смотреть в книгу.

— Она… она… кажется, это испытание тяжело отразилось на ней.

— Ничего страшного. Переживет.

— Катон, сядь, поговорим по-человечески, пожалуйста.

Катон сморщился, неприязненно взглянул на Генри и бросил книгу на пол.

— Ты никогда не задумывался, что я могу жениться на Колетте? — сказал Генри, желая ошарашить Катона и тем побудить к разговору.

— Ты? Жениться на Колетте?! Нет!

Генри аж вздрогнул от того, с какой злобой Катон это воскликнул.

— Хорошо-хорошо, да я и не собирался… я имел в виду…

— Колетта выйдет за человека достойного и порядочного. Если вообще выйдет.

— С какой это стати она не выйдет замуж? Или думаешь, она станет монахиней?

— Ей решать, — ответил Катон вновь поникшим голосом, прислонился к книгам и взглянул на часы.

— Не злись на меня, Катон.

— Я слышал, ты женишься на какой-то проститутке.

— Да. Женюсь.

— А потом, отомстив таким образом матери, возвращаешься в Америку.

— Все так. Знаю, ты против продажи…

— Я не против, — сказал Катон, — Вовсе нет. Я даже за. Превосходно, продавай все. Пусть лучше вместо тех старых развалюх будут многоквартирные дома и чертовы конференц-центры, пусть застроят все те пустующие акры земли, ведь тебе известно, что здесь не хватает жилья.

— Катон… тебе бы побывать у врача.

— Зачем пришел? — прямо, хотя и мягко спросил Катон, сверля Генри взглядом.

— Из любви к тебе.

— Ты пришел из любопытства.

— Я пришел потому, что мы давние друзья.

— Ты пришел как турист.

— Катон, хватит!

— Ты когда-нибудь убивал человека?

— Нет.

— Стоит как-нибудь попробовать. Забавное ощущение. Это так легко — прикончить кого-нибудь. Стоит сделать это разок, и почувствуешь, что можешь снова повторить. Почему бы не ходить и не убивать людей?

— Катон… Брендан скоро вернется?

— Боишься меня?

— Нет… но… мне кажется, тебе нельзя оставаться одному.

— Воображаешь, что я покончу с собой?

— Нет, конечно нет…

— Когда человек совершает убийство…

— Но ты его не совершал!

—.. тогда он понимает, что не существует барьеров, никогда не существовало, а то, что он принимал за барьеры, было всего лишь пустыми, эгоистическими, самодовольными иллюзиями и тщеславием. Вся так называемая мораль — это просто любование собой перед зеркалом с мыслью о себе: какой ты замечательный. Мораль — это не что иное, как самоутверждение, ничего больше, всего лишь показная добродетель и церковные заклинания. И когда самоутверждение уходит, не остается ничего, кроме неистового, неистового и разнузданного эгоизма.

— Катон… ты пережил потрясение и не в себе.

— Ты явился как турист, полюбоваться на развалины.

— Ты не прав… Пожалуйста…

— Извини. Извини. Тебе лучше уйти. Со мной все будет в порядке. Мне не нужен доктор. Пожалуйста, уходи. И никому в Пеннвуде ничего не говори. Надеюсь на тебя и молюсь, чтобы тебе… никогда не пришлось увидеть того, что я сейчас вижу, не узнать того, что я теперь знаю, никогда не оказаться там, где я сейчас!

— Катон!

— Уходи, уходи, уходи!

Генри бросился к двери, едва не упал на первых ступеньках. Дверь за ним захлопнулась. Он остановился и вновь услышал тот ужасный вздох одиночества, на сей раз перешедший в тихий стон. Одолел последние ступеньки, выбежал на улицу и кликнул такси.

— К Национальной галерее.

Двадцать минут спустя Генри сидел перед великой картиной Тициана. Бешено колотящееся сердце понемногу успокаивалось. Он не отрывал глаз от полотна, словно в сосредоточенной молитве.

Такого, думал он, нельзя рассказывать Колетте, вообще никому. Он и сам побывал в аду. Должно быть, туда ведет множество дверей. Не станет он писать Колетте. Отправит из Сперритона авиапочтой коротенькое письмецо ни о чем конкретно. Боже, еще три недели, и он вернется домой, в Сперритон, с женой, и весь этот кошмар закончится. Будет с Расселлом, Беллой — и Стефани. Заживет простой жизнью и простыми обязанностями: дарить счастье Стефани, хранить мир в семье, преподавать своим студентам, пить мартини с друзьями и гонять по шоссе на машине. Все насилие останется позади. Благодарение богу, он вновь вернется к невинным людям, в страну невинности!