Дальний берег Нила - Дмитрий Вересов

Как в исторических трагедиях Шекспира, под фанфары вошли начальственные лица, награждаемый контингент встретил их дружным вставанием и аплодисментами, переходящими в овацию. Возглавляющий процессию пожилой важный товарищ в очках, громадных, как канализационные люки, остановился возле крытой алым бархатом трибуны и поднял руку. Аплодисменты стихли. Начальство расселось по креслам, выставленным дугою по обе стороны трибуны.

Асуров ткнул Нила в бок, возбужденно зашептал в ухо:

– Видал? Сам Чебриков! И Крючков! И Градусов! И Сыроежкин!..

Эти фамилии Нилу ровным счетом ничего не говорили, сидящие напротив были для него всего лишь незнакомыми мужчинами, немолодыми и несимпатичными, обряженными в одинаковые темно-синие костюмы с одинаковыми бордовыми галстуками и одинаковыми красными значками на лацканах.

Дядя в бинокулярах откашлялся в микрофон.

– Дорогие товарищи! Разрешите мне в этот торжественный для всех нас день от имени и по поручению…

Голова Нила свесилась на плечо…

Лиз, живая, веселая, гордая, сказочно прекрасная Лиз гарцевала на вороной лошадке, изящной и тонконогой. Ее длинные волосы белокурой волной струились по ветру, лицо, обращенное к нему, лучилось нежным, прозрачным румянцем.

– Догоняй! – Ее голос рассыпался хрустальными нотками челесты – небесного клавесина.

И он побежал за ней, легко перепрыгивая с облака на облако.

– Лиз!

Он протянул руки, и она упала в его ладони картинкой на невесомом листочке белого картона.

Сдерживая дрожь, Нил вгляделся в лицо наездницы. Рисунок был очень точен.

– Кто это на лошади?

– А. Это Лиз, Элизабет Дальбер. Когда-то я уговорила ее остаться учиться в России. Может быть, и зря уговорила… Хотя, наверное, ничего в этой жизни не бывает зря…

Таня Захаржевская взяла рисунок из дрожащих пальцев Нила и положила на откидной столик рисунком вниз. Белая изнанка была девственно-чиста.

– Прошлое все равно остается с нами, Нил, – сказала Таня. – И если сегодня мы живы, если способны любить и быть любимыми, значит, нет в этом прошлом ничего такого, о чем стоит жалеть.

Она откинулась на плюшевую спинку дивана и замолчала.

«Увидеть Париж и умереть, увидеть Париж и умереть…» – настукивали где-то внизу колеса.

– Таня… А куда идет этот поезд?

Таня подышала на вагонное стекло, и на помутневшей поверхности проступило слово «Занаду»…

Асуров тряс Нила за плечо.

– Ну давай же, очнись, ты, чучело! Твоя очередь…

Нил вздрогнул, встряхнулся.

– Ах да, извините…

– Баренцев Нил Романович! – повторил председательствующий.

Нил стал пробираться к проходу. Бойцы невидимого фронта поджимали ноги, пропуская его.

– За мужество и героизм, проявленные при выполнении особо важного задания Родины… – чеканил голос с трибуны.

Нил сошел с ковровой дорожки и сделал первый шаг по блистающему наборному паркету. До трибуны оставалось еще с десяток.

– Орденом Красной Звезды…

Ноги на скользких подошвах выстрелили вперед одновременно. Нил взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и под оглушительный треск лопающихся швов, медленно и красиво, как в кино, опрокинулся навзничь и покатился вперед, набирая скорость. Ноги, как две крылатые ракеты, неслись прямо на трибуну. Председательствующий согнулся, прикрываясь руками, и пронзительно, по-бабьи заверещал.

Острые носы лаковых штиблет протаранили трибуну и, не встретив сопротивления, с ускорением въехали в стену, протащив сквозь древнюю кладку и всего остального Нила.

Он пролетел над Кремлевской стеной, над приплюснутым кубиком Мавзолея, над Красной площадью, прямо в пламенеющий закат.

Холодные лучи на мгновение ослепили его, а потом он увидел, впереди и внизу, аквамариновую морскую безбрежность и крохотный зеленовато-коричневый треугольник суши. Островок стремительно приближался, вырастая навстречу, и уже был виден кремовый купол Занаду, и цветники, и радужный фонтан, и три человеческие фигурки перед фонтаном. Стройная рыжеволосая женщина, седобородый старик и между ними – беленький, вихрастый мальчишка. Подняв головы, они смотрели на его приближение, улыбались и махали руками…