Дальний берег Нила - Дмитрий Вересов

Нил вышел на улицу, сразу сгорбился, поднял воротник. Ветер с залива пробирал до костей, с оловянного неба сыпало мокрое, рыхлое нечто, бывшие соотечественники, нахохлившись как воробьи, хлюпали по бурой слякоти или толпились на остановках, и выражения лиц были такие, будто каждый сегодня похоронил одновременно всех своих близких. Около полуподвала с красно-белой вывеской «Водка – Крепкие напитки» бушевала плотная толпа отвратительно одетых мужчин и женщин, ближе ко входу двое милиционеров, орудуя дубинками и матерными окриками, вытаскивали из орущей человеческой икры подавленных и потоптанных, складировали прямо на мокрую землю между грудой ломаной тары и переполненными мусорными баками. Из дверей молочного тянулся длинный хвост очереди, суровой и молчаливой, как в Мавзолей. Пропуская женщину с коляской, Нил замешкался в непосредственной близости от ступенек магазина и был немедленно уличен в преступном намерении пролезть внутрь.

– А вас, молодой человек, здесь не стояло!

– Вы за кем занимали?

– Какой ваш номер?

– Мой номер шестнадцатый! – ответил он общественным обвинителям и побрел дальше.

В угловом гастрономе, где они когда-то отоваривались с Линдой, было, наоборот, пусто: ни покупателей, ни продавцов, ни товаров, не считая выставленных во всех отделах ржавых бутылок «Полюстрово». Впрочем, одна продавщица все же имелась. Она тихо посапывала в уголочке, прямо под красным вымпелом «Отличник советской торговли». По ее засаленному халату ползали жирные черные мухи, несвоевременные в начале апреля, но при этом удивительно закономерные.

Немноголюдно было и в кафе, куда он завернул, сам не понимая зачем. Раньше он не бывал здесь, должно быть, заведение открылось после его отъезда. Тихо звучала инструментальная версия «Странников в ночи», неяркий розовый свет скрадывал все изъяны интерьера. Островок грустного, щемящего уюта посреди серого кошмара беспросветности…

– Спиртного нет, – окликнула буфетчица, по-своему истолковав выражение его лица.

Нил поднялся, подошел к стойке.

– Да мне и не надо спиртного. Чашечку кофе бы. Если есть…

– Есть, есть, – с гордостью заверила буфетчица. – У нас хороший, в песочке варим. Еще полоски есть, с повидлом, свежие, с утра завезли.

Она была вполне привлекательна, даже несмотря на жуткую хим-завивку и отливающие медью золотые зубы.

– Давайте.

– С вас тридцать четыре копейки.

Получив заказ, Нил сел за столик у окошка. На душе было муторно, родина, как большая, так и малая, ничего, кроме тошноты, не пробуждала. Бежать, бежать отсюда, из холодного ада, куда, если верить Данте, попадают после смерти предатели. Найти Лиз и бежать…

– Привет, акула империализма! Не помешаю? – Стряхнув с головы мокрый капюшон, напротив села референт Оля. – Что тебя так удивило? Не узнаешь?

– Узнаю, конечно, только так странно видеть тебя здесь.

– Видеть здесь тебя еще страннее. Иностранцы нечасто сюда забредают. Тем более в такую погоду.

– О’кэй, берем такси, и ты отвезешь меня в такое место, куда иностранцы забредают.

– Да ладно! – Оля раскрыла сумочку, достала вчетверо сложенную бумажку. – Это тебе.

– Что это?

– То, что ты просил.

– А я что-то просил?

Нил развернул листок и прочитал:

«Сапунова Светлана Игоревна, 1963, 6-й психоневрологический стационар, отделение 2».

– Нехороший стационар, нехорошее отделение, – сказала Оля. – Для неизлечимых хроников…

– Но я…

Оля наклонилась к нему и страстно зашептала:

– Может, все-таки перейдем на русский? Обоим легче будет…

– I don’t understand… – по инерции продолжил Нил по-английски.

Оля невесело усмехнулась. Потом резко поднялась и пошла к выходу.

Нил проводил ее взглядом.

У дверей Оля остановилась и пристально посмотрела на него.

Он понял, что должен пойти с ней.

Она молчала, переходя улицу, молчала, шагая вдоль чугунной ограды сквера, молчала, войдя в воротца. Лишь прибавляла шага, и Нил не без труда поспевал за ней.

По щиколотку утопая в раскисшем снегу (весна в этом году непростительно запаздывала), Оля вышла на неосвещенную, мрачную детскую площадку, зашла в стоящую посередине беседку, села на дощечку.

Здесь, по крайней мере, не капало сверху.

Нил пристроился рядом.

Оля порылась в сумочке, достала пачку «БТ».

– Дай огоньку.

Нил послушно щелкнул зажигалкой. Оля всхлипнула.

– А говоришь, не андестэнд, да все ты андестэнд, конспиратор хренов… Ты позавчера после подвигов своих ресторанных, да после коньячка, что у меня дома добавил, на полный автопилот перешел и все мне выложил. И про стерву-жену, и про бомжа-благодетеля, под чьим именем ты сюда прикатил Лизоньку свою ненаглядную вызволять, и про муки неприкаянного сердца. Бедный богатенький Буратино! Сам-то потом вырубился, как шланг, а я полночи на кухне проплакала…

– Ну извини… – растерянно пробормотал Нил. – Было бы из-за кого плакать…

– Молчи, ты ничего не понимаешь… Явился, как мечта любой советской бабы, – молодой, свободный миллионер-красавец, прекрасный голливудский принц, который возьмет за руку и умчит в далекую сказочную страну, подальше от всякого краснознаменного дерьма! Тогда, в ресторане, когда ты вдруг предложил мне сбежать от наших уродов и вдвоем покататься по городу на такси, я почувствовала, что такой шанс больше не повторится, и решила во что бы то ни стало воспользоваться им. Нагло, цинично, по-блядски. И вдруг оказывается, что заграничный принц – никакой не принц, а заурядный русский Вася, аферист и к тому же алкаш…

– А что это меняет? – Нил тоже перешел на русский. – Я, конечно, не принц, но миллионер-то настоящий, и французский гражданин тоже без балды. Теперь, когда ты вывела меня на чистую воду, у тебя на руках все козыри. Банкуй, сестренка, как ты хотела, – нагло, цинично, по-блядски… Только вот, пожалуй, свою руку и сердце я тебе предлагать не стану, у меня на них другие планы. Да и зачем тебе я, когда есть Жан-Пьер, мужчина холостой, обстоятельный. Я дам ему денег, он не откажет. Нужные бумаги я выправлю, потом, если надо будет, помогу с разводом, не проблема, у меня в Париже все схвачено. Будешь мадам Запесоцки, молодой, свободной, естественно, богатой. Сколько ты хочешь – миллион, полтора?..

– Я ничего не хочу!

– Или как патриотка и комсомолка сдать меня на органы? Что ж, валяй, потом повесишь почетную грамоту над кухонной раковиной…

– Замолчи! – Нил дернулся от резкой пощечины и закрыл лицо. Неожиданно увесистые Олины кулаки застучали по его груди, по плечам. – Гад! Гад! Гад! Сволочь! Сволочь! Сволочь…