Шестьдесят рассказов - Дональд Бартельми

— Не боюсь почтового ящика, во всяком случае — не так, как когда-то, все эти письма с угрозами, я просто говорю бодливой корове, бодливой корове, это еще кто кого.

— Это только если вдруг задуматься. Я и не задумываюсь.

— Не боюсь ураганов, потому что они у нас часто бывали, где я раньше жил, не боюсь тарантулов, их там тоже хватало, они прыгают, приходилось рубить их тяпкой, только лучше длинной тяпкой, а не этой, коротенькой, для работы внаклонку.

— Природа в целом не видится враждебной. Так же, как и другие люди, за исключением тех, кто норовит шарахнуть тебе по уху, не представив предварительно разумно обоснованных, внятно сформулированных угроз.

— Поведение в целом это волшебное море, в котором мы можем плавать, или скакать, или спотыкаться.

— Она встала с кровати и такими маленькими, аккуратными шажками прошагала в ванную. Я страшился того дня, когда я увижу, как она ходит в действительности.

— А на закате стреляет пушка. Это значит, что мы можем скинуть напряжение и стать этакими рубаха-парнями. Думаешь, нам отколется что-нибудь из этих казенных денег?

— Я заказал бланки. Весело, весело встретим Новый год.

— Думаешь, нам отколются приличные суточные?

— Если решишь делать ноги, так лучше всего автобусом. Никто не сидит напротив тебя. Окна теперь стали больше, а водители чаще всего надежные.

— Вот уж чего мне бы очень не хотелось. Я насчет бежать. Слишком смахивает на капитуляцию.

— Но когда я приезжаю во все эти необыкновенные места, они кажутся пустыми, покинутыми. На улицах — никого, а я к такому не привык. Во всех тамошних ресторанах подают одно и то же: филе, серф-н-терф[71], бифштекс на ребрышке. Проторчал несколько дней в гостинице и съехал, оставив доллар-другой чаевых горничным.

— Толкался без толку туда-сюда, пытаясь устроиться.

— Искать комнату, чтобы с ней переспать. А что, если она вдруг согласится?

— Со мной такое случалось, и не раз. Тут нужно просто быть честным.

— Корыстолюбие ненасытно. Это старая истина.

— Чего вы боитесь? Утра, дня, ночи?

— Утра. Я рассылаю уйму открыток.

— Сфотографируйте это поразительно грязное окно. Его серые тона. Пожалуй, я смогу добыть вам рыцарское звание, я знаю одного парня. Так что там насчет вечного возвращения[72]?

— Все это не скоро, не скоро, не скоро. Спасибо, что пригласили Джима, было очень приятно с вами поговорить.

— Они играли «Уан о'клок джамп», «Ту о'клок джамп», «Три о'клок джамп» и «Фор о'клок джамп». Отлично работали. Я видел их по телевизору. Теперь они все уже на том свете.

— Это вас пугает?

— Не-а, это меня не пугает.

— Это вас пугает?

— Не-а, это меня не пугает.

— Что вас пугает?

— Меня пугает моя рука. С ней что-то не так.

— Слышал? Это волчий оклик[73]. Неплохо, верно?

— Едва успел перезарядить, как на тебе — черный носорог, самка, как потом выяснилось, стоит и пьет себе воду.

— Позвольте мне сделать небольшую подсказку: найдите хоть одно животное, способное к личной дружбе.

— Так что я решил, что пора бы нам и встряхнуться. Я сменил пластинку, это сразу помогло, затем поколдовал с освещением…

— Позвонить Бомбе, который еще «Бесхвостый обезьян»? Получить его взнос?

— Зарядил пунш одной такой дурью, как раз под рукой была. Усложнил декор продуманно расположенными предметами садовой мебели, птичьими ванночками, солнечными часами, зеркальными шарами на подставках…

— От этого невольно начинаешь пристукивать ногой в такт, ты заметил?

— Они были очень довольны. Мы танцевали под «Инвенции и Симфонии». Получилось совсем неплохо. Здорово получилось.

— Именно это должны были отметить новые портреты.

— Затем из другого люка появилась невеста. Не задерживаясь ни на секунду, она прогарцевала, взбрыкивая, через всю арену.

— Я знал ее. Я ее очень любил. Я ее очень люблю. Я желаю им счастья.

— Я тоже. Она очень отважная.

— Думаешь, нам перепадет что-нибудь из этого симпатичненького гранта?

— Если мы сумеем сделать так, чтобы нас поняли. Если я аплодирую, артисты понимают, что я доволен. Если я беру иголку и обжигаю ее кончик на спичке, ты понимаешь, что я занозил ногу. Если я спрошу: «А были жертвы среди живущих англичан?» — Ты поймешь, что я осведомлен о мятеже туземцев. Если я вручу тебе два экземпляра реферата диссертации, переплетенные в черную ткань, ты поймешь, что я забочусь о своем росте. Призывы к патриотизму, предупреждения мелким плавсредствам.

— Скажите, что вы боитесь.

— Я боюсь. Только, пожалуй, не сегодня.

— Вот уж чего мне бы очень не хотелось. Вместо этого можно попросту прийти в бешенство. Я пришел в бешенство, в самое доподлинное бешенство.

— Искусственно распалять себя. Методика управляющих.

— Пришел в такое бешенство, что мог, пожалуй, перекусить долото.

— И очень любезно. Божественная кожа, следы краски, красные царапины, пятна от травы. Мы смотрели «Шестьдесят минут». Питались ирисами, диким чесноком, сердцевиной алоэ, соком акации. Она уже улетела, самым ранним рейсом. Как я себя чувствую? Великолепно.

— И снова великолепный солнечный день. Как вы себя чувствуете? Вы пробовали заказать в этом новом поезде выпивку? Это проще пареной репы. У вас есть что-нибудь, чем заделать окна? Толь или там доски? Вы хотите прослушать «Боевой гимн республики»? Там осталось еще красное?

— Навалом, вон сколько бутылок. Хватит двух недель. Две недели на фольксвагене «кролике».

— Домой.

— Нет, благодарю вас.

— Вы этого боитесь?

— Ну а правда, живу я еще или нет?

— Чего вы боитесь?

— Один старик наедине в комнате. Два старика наедине в комнате. Три старика наедине в комнате.

— Ладно, может быть, вам удастся поговорить с ними завтра или там еще как.

— И говорит: приветик, ты слыхал, что есть такая штука, удовольствие? А про веселье слыхал? Давай поедем в город, поставим на уши какой-нибудь бар, в кои - то веки. Что ты задумал, какие у тебя планы? Все еще ворочаешь железо? Я всю ночь пилился, а как ты? «Мне счастье по душе!»