Деньги - Мартин Эмис

Мы смотрели на него, а он, снизу вверх, на нас. Я переступил с ноги на ногу, и когда он, вздрогнув, поморщился, я заметил, что зубы у него, оказывается, отнюдь не идеальные. У черномазого в Нью-Йорке хлопот, конечно, полон рот — но хотя бы на дантисте можно, как правило, сэкономить. Вот невезуха. Это как некоторые девицы бывают — толстые, но доска доской. Невезуха. Двойная невезуха.

— Отпустите меня, — сказал он.

Ну не смех ли?

— Как же, как же. А кто только что махал тесаком у меня перед носом? Нет, приятель, за тобой уже выехали. Кто я по-твоему, либерал какой-нибудь?.. На себя-то посмотри. Нет, родной, сиди уж где сидишь. Ха, ты его только послушай, — повернулся я к Мартине.

Правду говорят: рисковое это дело, залететь в Нью-Йорке на гоп-стоп. И для здоровья опасно, и хлопот не оберешься, да еще плюс полиция. И по карману может ударить вполне чувствительно, вдобавок ко всему прочему.

Я чуть пупок не надорвал, только поднимая парнишку на ноги. Чуть спину не сломал, затаскивая его в лифт. По пути вниз на третьем этаже кабина остановилась, и к нам присоединилась старушка с пуделем. По-моему, она ничего не заметила. Наверно, в Нью-Йорке и не доживешь до старости, если будешь слишком много вокруг замечать. Главное не рыпаться и держать морду пуделем. Когда мы ковыляли от лифта в шеренгу по трое, я услышал вой сирен и сказал Мартине:

— Давай договоримся. Если они уже там, я ему — бабах поджопник, и сдаю с рук на руки. И никакого больше геморроя. Хорошо?

Она вышла первой, проверить метеообстановку. Я присоединился к ней на тротуаре, с моей неуклюжей похрипывающей ношей. На Седьмой авеню народ все еще бурлил в клубах табачного дыма вокруг круглосуточных закусочных и порносалонов. Донельзя возбужденные выходом в манхэттенский свет, мимо прогарцевали две поджарые борзые, следом едва поспевал старик с поводками. Я глянул направо, глянул налево, глянул через улицу. И там подпирала фонарь она, та высоченная рыжая баба с сигаретой в зубах, в той же пренебрежительно-упрекающей позе.

Я скинул инвалида с плеча и сказал:

— Давай, пошел — катись колбаской.

Но с гоп-стопом он сегодня явно переусердствовал. Уж поверьте мне, в казаках-разбойниках перед парнишкой не было никакого будущего, совершенно никакого.

— Помоги ему.

— Я пытаюсь. — Только бы дотащить его до Восьмой авеню, думал я, тогда он просто бухнется в какую-нибудь лужу или подворотню, и все будут думать, что так и надо. — Помоги мне.

В поле зрения возник помятый таксомотор. Он осторожно наблюдал за нами, словно желтушный дракон, разлюбивший к старости рисковать. Мартина бросилась ему наперерез, и я похромал следом. Такси еще сбавило скорость и наконец остановилось. Толстый рябой негр окинул нашу группу оценивающим взглядом.

— Отвезете его? — доверительно поинтересовалась

Мартина.

— Больной?

— Да нет, здоровый, — произнес я. — Вот, держи двадцатку. Просто...

Я стал доставать бумажник и неловко повернулся. Парнишка снова рухнул.

— Не повезу, — сказал водила. Впрочем, с места он не двинулся. Казалось, он вообще засыпает. Явно чувствовалось, что машина для него — дом родной. Можно было подумать, он не вылезал из-за баранки последние лет двадцать.

— Удваиваю, — предложил я.

— Сказал же, не повезу.

— Но он ведь братан, черт побери. Один из ваших.

— Не моя проблема.

— Ладно, — сказал я Мартине, — пусть его забирает полиция. И, кстати, бесплатно. С меня хватит.

Снова возник звук сирены и стал приближаться, кварталах в двух-трех. Над Кристофер-стрит я разглядел вращающиеся мигалки.

— Похоже, вам позарез надо от него избавиться, — задумчиво проговорил водитель. — Сначала вызвали фараонов, потом передумали. Пожалуй, я подожду, гляну, как вы будете объясняться.

В этот миг инстинкт советовал мне, что надо рвать когти. Но водитель с натренированной непринужденностью завел назад свисавшую из окна руку, отщелкнул замок задней двери и сонно улыбнулся мне.

— Вообще-то, — сказал он, — в таких случаях я говорю: можете засунуть свои грязные деньги себе в жопу. Но с вас полтаха. И еще двадцатка тому другу, сзади. За проезд.

Мы с Мартиной сошлись на фифти-фифти. Она пыталась взять все расходы на себя — и я почему-то тоже; возможно, это генетическое. В конце концов, за «Отелло» платила она. Правда, денег у нее, если помните, куры не клюют. На третьей или на четвертой ступеньке я взял Мартину под руку. Рыжая так и несла свою вахту в обрамлении листвы, в фонарном свете. Чиркнув спичкой, она закурила очередную сигарету; вуалетка приподнялась, плечи сгорбились. Не такая уж она сегодня и сумасшедшая, подумал я. Похоже, ей удалось худо-бедно обуздать свои причуды.

— Видишь там женщину? — сказал я Мартине. — Она за мной следит. Чуть ли не каждый вечер.

— Это не женщина, — оживилась Мартина.

— Чего?

— Присмотрись, какие у нее руки. И лодыжки, плечи...

Я присмотрелся... Щиколотки были довольно тонкие, но переходили в ступню слишком резко, без характерного изгиба. Плечи — слишком мускулистые. И спина. Ну черт побери. А руки-то, руки — совсем не женские. Здоровенные клешни, мечта онаниста. Заметив, что мы на нее смотрим, она выпрямилась. Не знаю, сколько у меня оставалось пороху, но я скатился по ступенькам, выкрикивая:

— Эй, педрила! Эй, ты, не мужик!

Фигура неуверенно попятилась — в смятении, которое показалось бы мне чисто женским. Но разве стала бы натуральная женщина так пятиться?

— Поговорим, брат, — предложил я в боевом азарте (с вкрадчивой угрозой, нетерпеливо подзуживая). — Трансвестит хренов!

Ей это очень не понравилось. И когда между нами оставалось футов пятнадцать, она резво стряхнула туфли на высоком каблуке, ухватила их за ремешки и, приподняв подол платья, устремилась к Седьмой авеню. Не двигаясь, я смотрел ему вслед.

— Зачем ты так? — спросила Мартина, когда я вернулся к ней. — Ты ж ее обидел.

Моя теория в том, что... даже когда нам кажется, что мы достаточно глубоко проникли во внутренний мир другого человека, на самом деле это только кажется. Мы лишь стоим у входа в пещеру, чиркаем спичкой и быстро спрашиваем, есть ли кто-нибудь дома.

Я остался на улице один и успокоил мясистых фараонов. Мне пришлось долго ждать. Всполошившая меня машина ехала совсем по другому вызову, там были какие-то чисто голубые разборки, возможно, с членовредительством. Очередной манхэттенский тупой каламбур, очередной глупый анекдот.

— Кстати, Джон, — сказала на репетиции Лесбия Бе-узолейль, и лицо ее озарилось удивленным самодовольством, — я никогда не могла понять, почему их зовут голубыми. Ну что в них голубого?