Ожог - Василий Аксенов

где-то в скальных породах, в расселинах, сквозь зарослиглициний и азалий отозвался ЕЕ веселый голос. Алиска! Иду! Она всегда идет!Язадохнулся от волнения в черном облаке смородины, в облаке грозовогоэлектричества, в лиловом воздухе, где кислород заменен гелием, где жаждетвульвы надутый гелиосом гладиолус, где жаждет фаллоса раскрытая луной магнолия,соленой вымученная лилия. Алиска! – кричу я в руинах дворца, где взрывстолетней давности все подготовил к ее приходу: проломы в стенах, морские видыи среди них молодые стволы. Иду! – отвечает она снизу и рыжим язычком огняуже мелькает по узким лестницам, вырубленным в каменном монолите, словно огонекпо бикфорду мимо разваленных колонн и кусков капителей, легко порхая позамшелым глыбам, в которых сквозь слизь революционного века проглядывалисьантичные торсы, груди, шеи, подбородки, куски бывших пленников взорванногонувориша. Когда это было, и век не прошел, над нами Атилла зловещий прошел,Атилла-пердила, сиреневый дым, как много мам надо таким молодым… Багрицкий, чтоли? Взорванный замок на огромном откосе, а там внизу зеленый берег белой армии,последние километры к морю… беги, беги моя Алиска, приближайся снизу и вырастайнад берегом земли: то ли я офицер, променявший палубу на любовь, то липронумерованный мародер, несущийся кубарем в грязевом потоке, то либеглец-профсоюзник, взломавший кафель вытрезвителя, то ли кондитерский князь,воздвигший в твою честь антично-византийское чудовище на горе, но ты уже теперьсовсем внизу, подо мной, прямо подо мной твои разъятые любовью бедра, вся тыподо мной, а над нами спокойное небо. Ты вся разъята подо мной, раскинуты твоиволосы, приоткрыты стонущие губы, блуждают туманные, налитые пьяной лимфойглаза, руки раскинуты, а ноги разъяты, а я колочу в тебя, вколачиваюсь с каждымразом все дальше, а теперь я уношу тебя, моя слабая. Вдоль по откосу, по луннойтропе, через теннисные корты и артиллерийские батареи несу тебя, замлевшую,маленькую, что-то вроде бы зверски рычу и чуть не плачу от нежности, я тебяуношу, а ты висишь на мне, шепчущая и разъятая, сейчас ты вся со мной, раз яты… так мы идем и век будем идти, но вот где-то камушки посыпались, и мы ужелетим в кусты – безумие – и кубарем, плача – ах, сколько жертв! – мыкатимся, катимся, катимся вниз, но уже предчувствуем новое восхождение.

– Алиска!

– Иду-иду! Фу, черт, запуталась! Да подожди ты! Даподожди, неужели нельзя минуту подождать? Костик, привет! Чего тебе? Костик,опять розыгрыш? Я из-за тебя тут мокрая стою! Ну и катись, подонок!

Щелчок и вой дикой сирены – спасайтесь, кто не убит!Потрясенный, я вышел из будки на солнцепек. Кто эта баба? Неужели та самая, скоторой я даже знаком, с которой, кажется, даже разговаривал, жена именитогоконструктора тягачей, та самая Алиса, которую все знают и о которой ходят толкипо Москве? Тогда чего же проще, почему не потрепаться с ней, не договоритьсянасчет пистона, откуда тогда какие-то странные толчки памяти, и немыслимодалекой памяти, откуда вдруг взялось видение взорванного замка, а еще раньше,да-да, видение ржавой канатной дороги и еще?… Это все фокусы абстиненции, неиначе.